Ты моё проклятие - Анастасия Итрухина

как нож. – А она? У нее вообще ни мамы, ни папы нет! У нее никого! Имеет она право, наконец, познакомиться с человеком, который, пусть и криво, но является отцом мужчины, которого она... который ей небезразличен? Имеет она право хотеть иметь хоть какую-то семью, пусть и такую неидеальную?

Она посмотрела прямо на меня, и в ее взгляде был вызов и оправдание одновременно. Максим тоже обернулся. Гнев в его глазах поутих, сменившись сложной смесью боли, вины и растерянности.

Все это время я молчала, чувствуя себя чужестранкой, которая по незнанию нарушила какой-то священный запрет. Слова Иры пронзили меня. Да, у меня не было ни мамы, ни папы ни в том ни в этом времени. Только тень чужой жизни и клятва, данная в другом мире. Мысль прикоснуться к чьей-то семейной истории, пусть и поврежденной, была одновременно пугающей и мучительно притягательной.

– Мне... мне не нужно, если это причиняет тебе такую боль, – тихо сказала я, обращаясь к Максиму.

Он подошел ко мне, и его лицо смягчилось. Он взял мою руку, и его пальцы были холодными.

–Дело не в этом, Алиса. Дело не в том, что я не хочу тебя с ним знакомить. Я... я не хочу, чтобы он причинил тебе боль. Его равнодушие... оно ранит сильнее, чем прямая грубость. Я не хочу, чтобы ты это почувствовала.

– А может, все иначе? – встряла Ира, все еще стоя у стола. – Может, он старый, одинокий человек, который горько сожалеет? Мы не узнаем, пока не попробуем!

Брат и сестра смотрели друг на друга – два противоположных полюса одной трагедии. Один, закованный в броню обиды, чтобы защитить и себя, и память о матери. Другая – всеми силами пытающаяся склеить разбитую вазу их семьи, даже рискуя порезаться.

– Подумай, Максим, – совсем тихо сказала Ира. – Подумай не как обиженный сын, а как взрослый мужчина. Ради Алисы.

Она развернулась и вышла из комнаты, оставив нас вдвоем в гулкой тишине, разбитой лишь тиканьем часов. Максим не отпускал мою руку. Он смотрел в пол, и по напряженному выражению его лица было видно, как внутри него бушует буря.

И я поняла, что мое появление в их жизни всколыхнуло не только наши с ним отношения, но и старые, незаживающие раны. И теперь мне предстояло не только строить свое будущее, но и помогать ему заглянуть в прошлое, которое он так тщательно пытался забыть.

Я молча взяла его за руку. Слова были сейчас лишними и беспомощными. Он позволил увести себя в свою спальню, словно сомнамбула, все еще погруженный в трясину болезненных воспоминаний.

Мы сели на край кровати, и он заговорил. Голос его был тихим, прерывистым, он смотрел куда-то в прошлое, сквозь стены комнаты.

–Она была... невероятной, – начал он. – Всегда улыбалась. Пахла ванилью и духами с запахом фиалки. И в дождь, и холодной зимой в нашем сером городе она казалась лучикoм света.

Максим рассказывал о том, как она поддерживала его первую, еще юношескую, попытку открыть свое дело – маленькое ателье по пошиву одежды.

–Все крутили у виска. Говорили, что я слишком молод, что ничего не выйдет. А она... она верила. Помогала мне расклеивать объявления, сидела со мной ночами, когда я продумывал первые эскизы. Говорила, что у меня золотые руки и голова на плечах. А отец кричал, что этот не мужской бизнес и его сын видимо из этих. Ну, ты понимаешь?

Я кивнула. Я слушала, не перебивая, и сердце мое сжималось от боли за того двадцатилетнего парня, взвалившего на себя неподъемную ношу. Я взяла его руку в свои, гладила твердые костяшки пальцев, и понемногу напряжение в его плечах начало спадать.

– Ты был для нее героем, – тихо сказала я. – Она видела в тебе не мальчика, а мужчину, который способен на большие дела. И она не ошиблась. Ты построил все это сам, с нуля. Ты настоящий, Максим. Ты сильный.

Он поднял на меня глаза, и в них было что-то новое – не только боль, но и облегчение, будто он годами ждал этих слов не от партнера по бизнесу, не от сестры, а от женщины, чье мнение для него стало важным. От меня.

Потом он встал, подошел к письменному столу и достал с дальней полки старый фотоальбом. Мы перелистывали страницы, и я видела, как оживали его слова. Женщина с лучистыми глазами и доброй улыбкой. Максим-подросток, серьезный не по годам. Маленькая Ира с двумя хвостиками.

–Вы оба на нее похожи, – заметила я. – Ира – улыбкой, а ты... упрямым подбородком и взглядом.

Когда я закрыла альбом и потянулась, чтобы убрать его обратно в ящик стола, он подошел ко мне сзади. Его руки обвили мою талию, прижали спину к его груди. Он был горячим, тело проживало мелкой дрожью. Мужчины не плачут, и вот он результат. Он из последних сил сдерживал слезы.

– Спасибо, – выдохнул он мне в ухо, и его губы коснулись чувствительной кожи на шее.

Это был не простой поцелуй. Это было признание. Благодарность за понимание, за поддержку, за то, что я увидела в нем того самого мальчика, который старался быть сильным для всех.

Но это нежное прикосновение быстро сменилось другим, более настойчивым. Его руки, только что державшие меня с такой бережностью, заскользили по телу увереннее, жадно. Ладонь легла на грудь, сжимая ее сквозь тонкую ткань платья. Дыхание его участилось, стало горячим и влажным у моего виска.

Я не сопротивлялась. Во мне не было страха, лишь острое, почти болезненное понимание. Он не просто хотел меня. Ему нужно было убедиться, что он здесь, в настоящем, а не в том болезненном прошлом. Ему нужно было почувствовать свою силу, свою власть над чем-то реальным и желанным. Забыться.

– Максим... – попыталась я обернуться, но он удержал меня, прижимая к столу.

– Молчи, – его голос прозвучал низко и хрипло, почти как рык. В нем не было злобы, лишь животная, неконтролируемая потребность.

Он резко задрал мою юбку. Прохладный лакированный стол обжог оголенные бедра. Он опрокинул меня на него, пригвоздив тяжестью своего тела. Одной рукой он заломил мне руки за спину, другой расстегивал свою ширинку. Его дыхание было тяжелым, лицо прижато к моей щеке.

Я закрыла глаза, отдавшись набежавшей волне. Это не была ласка. Это был шквал, попытка сжечь