Имя им - свобода - Катерина Дэй
Толпа взорвалась. Рёв был таким, что дрожали мраморные колонны. Люди вскакивали, кричали, смеялись — всё сразу. И Мира кричала вместе с ними, не стесняясь, не сдерживаясь:
— ДА! ДА! ТЫ МОЖЕШЬ!
Она уже не была госпожой, которая сидит в ложе и холодно оценивает ставки. Она была частью этого крика. Частью этого ритма. И когда Зарг на сорок седьмом шаге ушёл от двойного удара цепей, сделав невозможный, почти безумный манёвр — он шагнул вперёд, подставил плечо под удар, принял его, как щит, и тут же рванул вбок, используя инерцию удара, чтобы уйти из зоны поражения, — она вскочила на ноги, не чувствуя, что её юбка цепляется за мрамор.
Сорок восьмой шаг..
Посреди моста, посреди живого железа, он встал и не двинулся. Серпы прошли мимо его лица. Иглы ударили из ниши в пустоту перед ним. Механизм бил, звенел, дышал, а он стоял неподвижно, как стоит дерево, и Лария ахала, задыхаясь, потому что поняла: он остановился нарочно. Он услыхал, что ритм сменился, и не стал догонять его. Он стоял и слушал, как слушают колодец, прежде чем наклониться за водой.
Три удара сердца. Пять. Железо выдохлось, покачнулось, начало новый такт и Зарг шагнул — точно в его дыхание — и пошёл дальше, уже не догоняя, а ведя.
Сорок девятый...
Цепь ударила из-под плиты низко, коротко, без предупреждения, и Зарг перепрыгнул её так легко, будто это была не цепь, а тень цепи. Толпа взревела. А потом из стыка пола у самого края моста выстрелил шип.
Он вылетел снизу вверх, наискось, в бедро, — в тот миг, когда нога Зарга уже опускалась, — и всей арене показалось на одно мгновение, что всё кончено. Мира увидела это медленно, как видят падающую чашу: шип, нога, расстояние между ними — ладонь, пол-ладони, меньше. Кончик шипа вошёл в ткань штанины — и прошёл сквозь неё, распоров по шву, — и Зарг перенёс вес, выдернул ногу, шагнул. Шип просвистел в пустоте за его пяткой.
Он не остановился. Не вздрогнул. Он был на пятидесятом шаге, когда три яруса ещё стояли с открытыми ртами.
Из створов прохода сошлись два бронзовых жернова-ножницы и Зарг вошёл между ними в том единственном мгновении, когда они раскрывались, — в шаге, в длине выдоха, — и вышел на чистый песок за границей железа.
Тишина.
А потом Лария рухнула в такой крик, что Мира услышала в нём треск реальный, физический, от переполненных глоток. Судьи в сером подняли руки: пройдено.
Зарг поднял голову. Не к небу. К ложам. Не поднимал кулака. Не бил себя в грудь. Он повернулся медленно, на весь амфитеатр и посмотрел вверх, туда, где в тени лож стояли господа. И никто в Ларии не понял, кому был этот взгляд. Мира поняла. Он смотрел мимо всех — на неё, — и глаза его смеялись той тёмной, невозможной усмешкой, которая принадлежала не рабу и не чемпиону. Ему.
И в этом взгляде было всё: «Я сделал это. Для тебя. Ради нас».
Толпа ревела. Арена дрожала от криков. Люди ликовали, бросали монеты в воздух, как конфетти. А Мира стояла, не в силах пошевелиться, она сдерживала слёзы. Она должна играть. Она госпожа Эстара.
И засмеялась. Громко, свободно, так, что этот смех прорвался сквозь рёв толпы. И подняла кубок:
— ЗАРГ!
И все повторили за ней:
— ЗАРГ! ЗАРГ! ЗАРГ!
Энджил улыбнулся.
— Сегодня Лария вновь запомнит это имя.
Мира осушила кубок на глазах у Ларии, до дна, сладкое ничто, — и толпа взревела снова: пьёт! Госпожа Эстара пьёт за своего чемпиона!
— Блестяще, госпожа, — тихо сказал Энджил.
Пока Лария всё ещё дышала этим криком, служители объявили:
— Следующий боец дома Эстара!
Толпа не успела остыть после Зарга, но уже тянулась вперёд, теперь не с восторгом, а с ожиданием: сможет ли кто-то удержать этот градус? И Торн шёл следом — и шёл по собственному счёту. Не так красиво, не так дерзко: он пробегал затишья и пригибал голову под серпами, но ни разу не ошибся, ни разу не дёрнулся лишнего. На тридцать четвёртом залп застиг его в движении, и он рассёк его краем, прошёл между двумя иглами так тесно, что ткань на его предплечье полоснулась, но ноги держали, и это всё, чего спрашивала Конструкция. На сорок девятом цепь ударила из-под плиты, и он её услышал. Перепрыгнул. Лария ревела: дом Эстара — уже двое! Когда Торн вышел с песка, Зарг встретил его без улыбки коротким кивком, каким встречают равного.
Следом объявили Дарена. И Лария, ещё не остывшая от первых двух, вдруг стала тише — не от скуки, а от предчувствия: Дарен шёл осторожно, и Мира видела это: он слишком рано нырял под серпы, слишком старательно прижимался к краю моста. На двадцатом двойной серп едва не забрал его: первый он переждал, второй поймал на самом кончике плеча, — медь полоснула ткань туники и кожу — мелко, как осколок, — и он, зажав бок, хромая, поплыл дальше по счёту. На сорок втором шаге он чуть не оступился на качнувшейся плите, но поймал равновесие на самом кончике, ахнул весь амфитеатр, и дошёл. Вышел с песка бледным, шумно дыша, с кровью на боку, и толпа, которая любила его за живость, теперь любила вдвойне: окровавленные победители вкуснее чистых.
Рэйг шёл четвёртым.
Мира знала его иначе: молчаливый, тяжёлый в плечах, тот, кто не поднимал глаз на госпожу. Он шёл осторожно и шёл хорошо. До сорок девятого шага — хорошо.
На сорок девятом из-под самой плиты ударила цепь. Она била низко, коротко, без предупреждения. Рэйг услышал её — на полвздоха позже, чем нужно. Прыжок, начатый в мёртвый миг, — это не прыжок. Цепь зацепила его за бедро и рванула — и мост, узкий, равнодушный, сделал своё дело. Рэйг покатился с края вниз, на песок, и судьи вскинули руки.
Мира не услышала крика трибун. Она услышала, как звенит у неё в