Имя им - свобода - Катерина Дэй
Не пойдёт.
За границей железа Зарг стоял неподвижно и смотрел. Мира видела его отсюда, через три яруса: как он шагнул было вперёд и остановил себя. Как желваки ходили по его скулам. Как Торн положил ему руку на плечо, и рука эта не убрала его, а удержала.
Рэйга вынесли за черту хромого, кусающего себе губы до крови. Зарг встретил носилки молча, опустился на колено рядом, посмотрел ему в лицо и сказал что-то коротко, тихо. Рэйг закрыл глаза и кивнул.
И Мира смотрела на своих так, как не смотрела ни на кого за весь день. Они прошли идеально. Ни одного лишнего движения, ни одной ошибки, ни одного мгновения, когда на лице мелькнуло бы «…а что там».
Толпа уже не ревела — она гудела, как остывающий котёл: в этом гуле ещё дрожал жар восторга, но уже проступала тяжесть. Лария видела не просто бойцов, а она видела цену каждого шага. И теперь, когда конструкция застыла в безмолвии, а песок впитывал кровь, зрители считали не аплодисменты, а выживших.
— Дом Эстара завершил второй день арены, — голос служителя прозвучал почти буднично, будто после всего этого грома можно было говорить спокойно.
А Мира стояла и смотрела, как её бойцы — не идеальные, не безупречные, но настоящие — собираются вместе. Зарг, Торн, Дарен, Рэйг пусть и вынесенный на носилках. Каждый из них заплатил свою цену, и теперь эта цена была не кровью, а силой, которую они принесли домой.
«Завтра у меня трое, — подумала Мира, и на этот раз в её мыслях не было страха. — Но сегодня у меня есть они. И этого достаточно».
Она опустила взгляд на кубок, который всё ещё держала в руке, и медленно поставила его на край ложи. Не потому, что хотела показать, что пьёт, и не потому, что хотела показать, что не пьёт. А потому что сегодня ей не нужно было ничего доказывать ни Ларии, ни себе. В этом жесте была не усталость, а тишина, та самая, которая приходит после бури.
Энджил тихо, почти неслышно, произнёс:
— Сегодня Лария запомнит не только имя Зарга. Сегодня она запомнит дом Эстара.
Мира улыбнулась не широкой, показной улыбкой, а той, что появляется, когда понимаешь: ты не одна. У тебя есть те, кто пойдёт за тобой.
Она вскинула голову и оглядела ложи не с вызовом, а с новым спокойствием, в котором уже чувствовалась власть. Сегодня она блистала. Сегодня она была королевой. Сегодня — она солнце, сияющее в зените.
А завтра…
А завтра будет завтра.
— ЗАВТРА! — прогремел служитель арены, и трибуны притихли, будто сама Лария на миг задержала дыхание. — РЕШАЮЩИЙ ДЕНЬ! ПРОШЕДШИЕ СОЙДУТСЯ НА ПЕСКЕ ЗА ЗВАНИЕ ЧЕМПИОНА В ЭТОМ СЕЗОНЕ!
И трибуны выдохнули.
Яростно, разом, всем амфитеатром — так выдыхают после прыжка в воду. И вот день кончился, служитель прогремел своё последнее, судьи сложили списки, и три яруса разом, как по команде сменили дыхание на второе.
Господа не расходились.
А потом началось то, чего Мира ждала весь день.
Глава 16. Ложа как арена
Мира стояла у барьера своей ложи, крепко сжимая кубок, наполненный ягодным морсом. Пальцы чуть побелели на резном ободе, будто она пыталась удержать не напиток, а само равновесие этого дня. Вокруг неё сплеталось всё, чем живёт Лария под белым камнем. По всему амфитеатру слуги носили вино и ледяные фрукты, и ложи переставали быть ложами, а становились лавками, ярмаркой, базаром, где товаром были слова. Служители разносили списки бойцов, чьи дома «открыты к разговору». Торговцы прикидывали ставки на завтрашний финал. Скупщики бродили от ложи к ложе с пергаментами: купить, перекупить, переписать.
Это было в веларийской крови: после железа — золото.
Мира не спешила покидать ложу. Она поднесла кубок к губам, сделала короткий глоток и её взгляд, скользнув по рядам, внезапно наткнулся на Раэна Бэрваля. Он стоял у барьера соседней ложи, вполоборота, с кубком в руке, и смотрел на неё. Человек, который недавно стоял в её доме и слышал «это игра госпожи», сегодня не имел права получить от неё ни взгляда, ни кивка, ни тени узнавания. Ни одна нить между ними не должна была блеснуть на глазах у Ларии.
Она спокойно отвела взгляд, чуть медленнее обычного, будто давая толпе время заметить эту отстранённость, и тут услышала раньше, чем увидела: шорох шёлка, тихое звяканье браслетов и этот особый запах — сладкий, приторный, от которого в оранжерее обычно заводится гниль.
Мира обернулась и встретила взгляд Селестины Миренг. Та, чуть наклонив голову, улыбалась. Улыбка была тонкой, как лезвие, — ровно такой, какой и положено быть у «подруженьки-змеи». В ней не было ни тепла, ни искреннего восторга, но было столько блеска, что любой, кто не знал Селестину, принял бы её за самую преданную союзницу.
Сегодня она подошла сама, через весь марш лож, под взглядами полусотни господ, с кубком в руке и это уже было не посещение. Это было заявление на ярмарке: вот, смотрите, я иду к Эстара.
— Мираэлла, дорогая! — промурлыкала она и опустилась на диванчик с той грацией, с которой садятся на чужую территорию. — Какой день! Какие бои! Твой чемпион великолепен. Ты подарила Ларии легенду. Представь, как это будут рассказывать завтра: «Я видел, как Зарг прошёл между жерновами на одном выдохе!» Хотя мои мальчики сегодня тоже старались… — она вздохнула так театрально, что браслеты звякнули в такт вздоху. — Жаль Хорна. Такой был талант.
— Жаль, — согласилась Мира, делая щедрый глоток из кубка. Её пальцы на мгновение крепче стиснули резной ободок, а потом снова расслабились. — Двое за один день — это дорого, Селестина. Сколько ты поставила на близнецов? Ты же ставила? Ты всегда ставишь.
Глаза Селестины на мгновение сделались узкими, как прорезь. Потом она улыбнулась шире, что улыбка стала почти хищной.
— Деньги не проблема, дорогая. Проблема — впечатления. Лария любит сильных, а сегодня сильным оказался твой.
— Мой всегда сильный, — сказала Мира и села на диван, мимоходом коснувшись волос Энджила — небрежно, по-хозяйски, как трогают вещь, которая точно принадлежит тебе. Этот жест был коротким, почти незаметным, но в нём читалось: «Он мой».
Селестина