Пламя - Наталия Джастер

Ты вернулась. Бриар посмотрела на женщину.

— Да, — прошептала она. — Я вернулась.

— Мы оба здесь ради тебя, — пробормотал я. — Если ты позволишь.

После напряженного момента губы женщины дрогнули в улыбке. Это движение привлекло мое внимание к ее шее, где последовательность черных татуировок в виде солнечных лучей опоясывала кожу, как воротник. Бриар узнала их в то же самое время; ее нахмуренные брови указывали на то, что раньше она не замечала этих отметин, вероятно, потому, что женщина до сих пор держалась в тени.

Пленница похлопала себя по груди. Затем она медленно произнесла губами следующее слово, повторив это несколько раз, пока мы не поняли.

— Флэр.

Флэр. Это было ее имя.

В тени я склонил голову.

— Поэт, к вашим услугам.

Принцесса положила ладонь на собственную грудь.

— Я Бриар.

Один из охранников подошел ближе, его подозрительный взгляд следил за движениями Флэр, как за диким животным. Его приближение разорвало этот момент пополам, как струну. Улыбка женщины исчезла, ее глаза метнули в него огонь, а из горла вырвался едва уловимый рык. Повернувшись обратно к кучке грязи, Флэр замкнулась в себе.

Гребаный незваный гость. Мы с Бриар свирепо посмотрели на болвана с такой угрозой, что он отступил, предположительно за пределы досягаемости ее хмурого взгляда и моего языка.

Удачи ему с этим. Более того, если он или любой другой громила тронет эту женщину — или любую прирожденную душу — мы их прикончим.

В ту ночь я нашел принцессу стоящей на балконе, откуда открывался вид на панораму урожайных полей. За краем балкона выступали ящики с растениями, переполненные рогозом; стебли колыхались на ветру.

Из-за того, что она видела там, внизу, мышцы Бриар напряглись под плиссированной блузкой, которая была измята и небрежно заправлена в широкую юбку с поясом. Ее пальцы вцепились в парапет; чувство вины и печаль исходили от нее, как статическое электричество.

Вальяжно подойдя к Бриар сзади в расстегнутой рубашке, свободных штанах и босиком, я обвил руками ее талию. Проведя губами по ее макушке, я проговорил ей в волосы:

— Отпусти это.

В ту же секунду тело принцессы обмякло. Со скорбным вздохом она развернулась и упала в мои объятия, обвивая меня руками за талию. Я прижал ее к своей груди, наши сердца колотились от ярости. Вот так я держал ее целую вечность, пока мы оба снова не смогли дышать.

А после этого первого дня по возвращении время полетело с силой урагана. Помимо секса от заката до рассвета, драгоценных часов с Нику и королевой и посещения прирожденных душ в подземелье, стойкая принцесса и хитрый шут возобновили свое представление, начатое еще до ее изгнания. Только теперь мы изменили курс, прилагая все усилия, чтобы вернуть принцессе титул, возвратить всеобщее признание, заручиться поддержкой двора и распутать правду, стоящую за действиями Риза в ту ночь, когда я пытался поджарить его на вертеле.

На каждом собрании и ужине мы смело бросали вызов пристальным взглядам людей, стремясь вывернуть их нетерпимость наизнанку с помощью интеллекта Бриар и моего остроумия. Не говоря уже о моей сексуальной привлекательности. Мягко говоря, это работало в прошлом. Привлекательность часто срабатывает, как бы сильно люди это ни отрицали.

Мы добавили Праздник Жнеца, тренировки с оружием под руководством Эйра и его войск, обращение с прирожденными душами и воспитание сына к постоянно растущей горе хитросплетений. Распутать паутину черной вдовы было бы проще, если бы мы с Бриар не были готовы к такому количеству сложностей, обрушивающихся на нас ежедневно. Половина из них была создана нами самими, поскольку мы не собирались переставать давить на болевые точки, хотя и делали это тактично и постепенно.

По ночам, когда мой сын был уложен спать, мы с Бриар уединялись, чтобы шепотом обсудить тактику, недостатки и преимущества.

Мы вдвоем. Всегда только мы вдвоем, в начале и в конце.

20

Поэт

Звук раскалывающегося полена вырвал меня из сна. Но именно знание того, кто лежит рядом со мной, окончательно разбудило мои чувства, включая того негодника, который затвердел, как кол, между моими бедрами.

Сонный стон вырвался из моей груди, когда я потянулся, чтобы предъявить права на Бриар. Ибо, хотя после третьего оргазма мы прилипли друг к другу, в какой-то момент ночью она отодвинулась от меня слишком далеко. Разумеется, неосознанно. Ни один смертный никогда не вырвется из объятий этого шута по своей воле.

Кроме того, матрас был достаточно большим, чтобы вместить оргию, а также дюжину различных поз, которые я еще не успел на ней опробовать. Я был каким угодно, только не жестким. В любом случае Бриар не составило бы труда отодвинуться от меня во сне.

Вооружившись несколькими непристойными, декадентскими, неприличными и откровенно развратными идеями о том, как разбудить принцессу — которые включали множество эрогенных зон, — моя рука вытянулась, чтобы схватить голое бедро или ногу.

Тьфу и блядь. Вместо этого мои пальцы нащупали лишь комок одеял, кучу, лишенную ее тепла. Затуманенные сном глаза открылись и обнаружили, что половина кровати принцессы пуста.

Неприемлемо. Повернувшись во всем своем обнаженном великолепии, я растянулся на спине и уперся локтями в матрас. Приподнявшись с кровати, я оглядел свои покои: от золотого зеркала над камином до книжной полки, заставленной сонетами и эротикой, и до глубоких зеленых акцентов и шелковых подушек. Сумерки пробивались сквозь витражное окно, а в очаге пылал огонь. Один из пней раскололся надвое, искры порхали над решеткой. Это объясняло тот шум, который разбудил меня изначально.

Но лучше всего было вот что: наша одежда устилала пол самым роскошным шлейфом.

Однако принцессы нигде не было видно. Вполне в духе этой амбициозной женщины броситься в бой, не успев в полной мере насладиться послевкусием. Скорее всего, я найду ее укутанной в халат и зарытой в стопку книг, или сидящей за своим столом и корпящей над бухгалтерскими книгами и записями о текущем состоянии двора.

И это в час ночи. По крайней мере, если верить часам на моей каминной полке — изделию Зимы, выкованному их инженерами.

Ах, моя упрямая наследница-трудоголик. Со стоном я плюхнулся на одеяло и скрестил руки на глазах в восхитительном страдании, ведь не стоит забывать, что я был человеком стиха. Мы преуспели в драматизме.

Но затем я снова сел прямо. Сгорбившись, я положил руки на поднятые колени;