Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Какой же он красавец. Не устала ещё на него смотреть?
— Я никогда не устаю от красивого, — ответила Мира, и в её голосе прозвучала спокойная уверенность, без кокетства.
— Кстати, о твоём новом любимчике. Он теперь твой навсегда? Или ты готова его… обсудить?
— Всё, что моё, — не обсуждается, — Мира отсалютовала ей кубком, чуть приподняв его, и тут же поставила обратно без лишней резкости.
Селестина смотрела на неё долго. В упор. Тем самым взглядом, которым смотрела с ложи вчера, и Мира выдержала его — пьяной, смеющейся, немигающей королевой. А в глубине себя, за смехом, за кубком, за белым платьем, она была вся напряжена, как натянутая тетива.
— Ты жадная, — наконец сказала Селестина. — И непредсказуемая. Вчера — лёд. Сегодня — светишься. Кто-то напоил тебя живой водой, Эстара?
— Вишнёвый морс, — Мира откинулась на сиденье и расхохоталась свободно, нестройно, как смеются те, кому хорошо.
— Забавно, — рассмеялась Селестина и чуть наклонила голову так, будто поправляла ожерелье, и опустила взгляд ровно туда, где у ног Миры на коленях стоял Энджил.
Энджил поднял на неё глаза.
— Когда он надоест тебе, я куплю его, — Селестина наклонилась к Энджилу и провела пальцем по воздуху рядом с его губами — не касаясь, но так близко, что даже Мира почувствовала этот жест как пощёчину. — Не испорть его, Мираэлла.
Мира поскрежетала зубами, но растянула губы в улыбке.
— Да ты одержима моим Ангелом.
— А я и не стану этого скрывать, подруга, — Селестина, не отрывая взгляда от Энджила, откинулась на спинку сиденья устраиваясь поудобнее.
Мира решила немного сбавить напряжение и взяла её за руку, так, чтобы это выглядело как жест примирения.
— Я подумаю, Селестина, — сказала она, глядя ей прямо в глаза.
Та удовлетворённо кивнула, будто получила именно тот ответ, на который и рассчитывала.
— Но знаешь, что самое интересное? — она провела пальцем по краю подлокотника, будто проверяя его гладкость. — Сегодня ты показала не только силу. Ты показала… уязвимость за своих воинов. Это ведь не просто бойцы, Мираэлла. Это твои люди. Ты так за них переживала. И Лария это увидела.
Мира смотрела на неё, а сама думала, что актриса из неё всё же никакая раз Селестина заметила её эмоции. Но естественные реакции ведь не скроешь. Да и не умела она, как бы ни старалась. Но за словами «подруженьки» она поняла, что за ней наблюдают и очень пристально.
— Да, — спокойно ответила Мира. — Это мои люди. И я не собираюсь прятать их от Ларии. Пусть видят. Пусть знают: это мои будущие чемпионы и мои ставки.
— Знаешь, — продолжала Селестина, понизив голос ровно настолько, чтобы Мира поняла: остальные тоже слышат, — я бы на твоём месте уже думала о завтрашнем дне. У тебя трое. У меня — один. И я готова предложить тебе сделку: мне нужен твой Дарен на финальный проход. Он живой, он цепляет толпу, а у меня сейчас каждый зритель на вес золота. Продай его мне.
Мира не моргнула. Она медленно поставила кубок на край ложи без стука, будто укладывала на место свою решимость.
— Селестина. Я не продаю своих людей, особенно чемпионов.
Селестина на секунду замерла и тут же рассмеялась, будто это была шутка, которую Мира просто не поняла.
— Ну конечно, ну конечно… Ты же госпожа Эстара, которая пьёт до дна и не торгуется. Восхитительно. Удачи тебе завтра.
Она ещё раз улыбнулась, коснулась пальцами руки Миры — лёгкое, почти невесомое касание, от которого по коже всё равно пробежал холодок, — и поднялась, чтобы уйти.
Селестина ушла через марш лож неторопливо, под взгляды, и ярмарка ожила снова за её спиной, как оживает вода за проплывшей ладьёй.
Мира выдохнула. Только сейчас она почувствовала, как сильно сжимала пальцы, костяшки побелели, и она медленно разжала руку, будто сбрасывая невидимые оковы.
Энджил поднялся с ковра бесшумно, как всегда, и встал рядом, чуть позади её плеча.
— Она пришла напомнить, — сказал он тихо, почти шёпотом.
— Я знаю, — ответила Мира, не поворачивая головы, но чувствуя его присутствие как опору.
— И она ушла с тем, что хотела услышать, — Энджил помолчал. — Что вы жадны и пьяны. Что я её вещь. — Он произнёс это ровно, без тени обиды, но Мира слышала, как что-то в этой ровности звенит тонко, на самой границе слышимости, как натянутая струна.
— Подавится, — едва прошептала Мира, остро чувствуя за спиной Энджила. — После арены ты будешь свободным.
— Тише, госпожа, — мягко произнёс Энджил. — Здесь даже у воздуха есть уши.
Мира обернулась к нему. Их взгляды встретились и в этом мгновении было больше, чем в любых словах: понимание, усталость, и та самая связь, которая не нуждается в клятвах.
— Я никудышная актриса, — тихо призналась она, чуть опустив плечи, впервые за весь день позволив себе выглядеть не госпожой, а просто женщиной, уставшей от игры.
— Просто будьте собой и немного госпожой Эстарой, — ответил он, чуть склонив голову.
Мира улыбнулась, глядя в его красивые глаза и в этой улыбке было не торжество, а благодарность.
— И не позволяйте им всем сейчас увидеть свой взгляд на меня. Ведите себя так, словно я ваша собственность. Вы второй день приводите меня в ложу, поэтому сыграйте. Марселина не спускает с нас взгляда.
Мира на миг замерла, а потом подняла руку и провела ладонью по его груди собственническим жестом, но без грубости. Потом подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза, как госпожа, которая знает, что делает.
— И что, по идее, должна я сделать? — прошептала она, чуть склонив голову набок, будто спрашивала не о роли, а о чём-то гораздо более личном.
Энджил наклонил голову и коснулся её губ легко, невесомо, как шёпот, как дыхание, как обещание, которое нельзя произнести вслух. И прошептал у самых её губ:
— Сейчас вы показали всем, что я ваша игрушка. Марселина в ярости, Селестина видела… и к вам идёт