Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Знаю, — Мира медленно выдохнула, и на этот раз в её дыхании не было показной лёгкости. — Он счастлив. По-настоящему счастлив. Он уверен, что уже всё получил.
— Он уверен, что завтра — его день.
— Ненавижу его, — сказала Мира, и в её голосе прорезалась сталь, холодная и острая, как лезвие, вынутое из ножен.
А у входа в ложу стоял Зарг и молчал. Мира повернула голову: он смотрел не на неё. Он смотрел вслед багровой тени между лож, и челюсть его была сжата от напряжения. Он всё слышал.
— Зарг, — тихо позвала она.
Он повернулся. В его глазах была та страшная, вымученная, клятвенная тишина, которой он давил в себе всё, что не имело права существовать до третьего дня.
— Поехали на виллу, госпожа, — сказал он ровно.
— Поехали, — ответила она так же ровно.
И это было всё, что они могли позволить себе на глазах у Ларии.
Глава 17. Тени, что говорят тише слов
Прежде чем покинуть арену и сесть в повозку, Мира забежала в вестибюль, где уединялись дамы. После дюжины кубков морса она готова была лопнуть. В вестибюле было прохладнее, чем на трибунах, и эта прохлада пахла мрамором, сухими лепестками и той особой тишиной, какая бывает в местах, куда женщины приходят, чтобы на минуту перестать быть госпожами. Мира пронеслась мимо зеркал, не глядя на своё отражение и вошла в кабинку…
Через несколько минут она вышла и подошла к мраморной чаше, чтобы в фонтанчике ополоснуть руки. Холодная вода стекала по запястьям, и от этого простого прикосновения к чему-то настоящему, живому, на миг стало легче. Капли срывались с пальцев, падали в чашу, разбиваясь на сотни крошечных кругов, — и в этот миг её тихо, но твёрдо взяли за локоть и утянули за высокую колонну, туда, где тени лежали плотнее и чужие взгляды не доставали.
— Не продавай Селестине Энджила, — тихо, почти без дыхания, сказали ей.
Голос был приглушённым, но твёрдым, и Мира не сразу поняла, кто перед ней, а потом — смысл слов. Она вгляделась, и мелькнуло сперва недоумение, а следом — узнавание.
— Марселина, — наконец выдохнула Мира.
Марселина стояла в полутени, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к каждому шороху в зале. Она поправила выбившийся локон небрежным, почти машинальным движением, но взгляд её оставался собранным, острым, как лезвие.
— Мы с тобой никогда не ладили, — сказала она ровно, без горечи, будто констатировала факт, не требующий оправданий. — Но сейчас мы на одной стороне.
Она на секунду потупила взгляд, и тут Мира заметила, как у неё чуть порозовели скулы, едва уловимо, но так, что это нельзя было спутать ни с вином, ни с жарой. Это был румянец не от волнения, а от усилия, что приходилось говорить слова, которые царапали горло.
— И насчёт Энджила… — она запнулась, будто каждое слово приходилось вынимать из себя по одному, как вытаскивают занозу. — Ты знаешь, я замужем, и муж мой очень ревнив… Хотела бы я… но Энджила не верну. Если он станет тебе не нужен… сделай его свободным.
В этих словах не было кокетства, не было торга. В них была тихая, упрямая забота, такая, какую не дарят просто так, тем более госпожа — рабу. И в этот миг Миру словно ударило изнутри внезапной ясностью. «Она любит его». И от этой мысли всё внутри дрогнуло. Такое не говорят просто так. Так говорит тот, кто готов на многое, лишь бы уберечь.
Марселина снова отвела глаза, будто стыдясь этой своей слабости, и тихо добавила:
— Не отдавай его Селестине. Она… она его погубит.
— Марселина, — Мира сделала шаг назад, чтобы дать им обеим воздуха, чтобы слова не давили, не сжимали горло. — Я тебя услышала.
Та коротко, едва заметно кивнула, не с облегчением, а с тем строгим спокойствием, с каким ставят печать на договоре, который нельзя разорвать. Затем огляделась, скользнула взглядом по залу, убеждаясь, что никто не подслушивает, и снова посмотрела на Миру прямо, без язвительной улыбки и острого ревнивого взгляда.
— Маркус велел передать тебе: жди сурамарцев. Не играй по своим правилам. Варанг умён, хитёр и просчитывает шаги наперёд. Он не делает ходов просто так. Запомни это.
Мира медленно кивнула.
— Сперва уходи ты, — прошептала Марселина. — Нас не должны увидеть вместе.
Мира ещё секунду смотрела на неё, на эту непривычную для неё Марселину, а потом развернулась и, потрясённая этим внезапным открытием, покинула дамский вестибюль.
Она шла через зал, не видя лиц, не слыша шёпотов, потому что внутри у неё всё перестраивалось: та Марселина, которую она привыкла считать стервой, оказалась сложнее, глубже, человечнее. И это знание было тяжёлым не потому, что оно меняло прошлое, а потому что меняло будущее: теперь Мира не могла просто отмахнуться от неё, не могла считать её врагом. Теперь она видела в ней союзницу пусть и временную, пусть и вынужденную.
У выхода её взгляд скользнул по толпе и встретился с глазами Маркуса. Он стоял у колонны, и лицо его было непроницаемым, как маска. Их взгляды задержались на миг, и Мира чуть наклонила голову — едва заметный, но точный кивок: «Она передала весть». Маркус также едва заметно кивнул в ответ, и в этом молчаливом обмене было только понимание: они все теперь играют в одной большой, опасной игре.
Мира покинула здание, а у выхода её ждал Энджил. Они вместе направились к стоянке повозок.
Все её воины были в сборе. Зарг стоял чуть в стороне неподвижный, как высеченный из камня, спокойный и собранный, будто уже не чувствовал ни усталости, ни боли. Торн, поправляя броню так, словно только что не прошёл через смертельный ритм, тихо говорил что-то Дарену. Дарен сидел на низкой скамье, прижимая ладонь к боку, лицо его было бледным, но взгляд прямым, не сломленным. А Рэйг лежал на носилках, и даже в этом вынужденном покое в нём угадывалась упрямая сила — сила того, кто не сдался.
Торн завидев госпожу сразу замолчал и хотел встать, но Мира жестом остановила его — мягко, но твёрдо, без лишних слов.
— Сиди, Торн, — спокойно сказала она, а потом обвела взглядом всех своих парней, каждого, кто сегодня