Имя им - свобода - Катерина Дэй
Её слова легли на их усталость не как позолота на старую броню, а как тёплая рука на плечо — просто, честно, по-настоящему. Парни переглянулись, и в их взглядах мелькнуло то, чего не купишь ни золотом, ни титулами: доверие.
Потом Мира подошла к носилкам, на которых лежал Рэйг. Она опустилась на колено рядом с ним так, чтобы их глаза были на одном уровне, чтобы он видел в её взгляде не жалость, а правду. И взяла его за руку.
— Рэйг, — тихо сказала она. — Ты дошёл почти до конца. Ты был на одном шаге от финиша, и ты боролся до последнего. Я не забуду этого. И я не забуду, как ты пытался встать и идти дальше. Это не упрямство. Это верность. И дом этого не забудет.
Рэйг сжал её пальцы слабо, но упрямо, как сжимают рукоять меча, когда уже нет сил, но есть воля.
— Я… спасибо, госпожа, — прошептал он, и в этом шёпоте была вся его не громкая, не показная, но настоящая гордость.
Мира улыбнулась.
— Ты будешь лечиться, — сказала она. — А потом, когда будешь готов, ты вернёшься. И мы найдём для тебя место, где твоя сила будет нужна. Я не стану тебя продавать. Ты воин дома Эстара и этим всё сказано.
На секунду в его глазах мелькнуло недоверие, как бывает у тех, кто привык, что обещания звучат слишком красиво, чтобы быть правдой. Но потом он кивнул. Не потому, что поверил сразу, а потому что хотел верить.
Мира встала и оглядела парней.
— Зарг, нужна вторая повозка. Вы не пойдёте пешим ходом.
Он коротко кивнул и без лишних слов направился туда, где стояли возницы. Вскоре парни загрузили носилки с Рэйгом и уселись в повозку. А Мира с Энджилом сели в свою.
Лошади тронулись, колёса заскрипели, и город начал медленно плыть мимо — улицы, тени, отблески вечернего света на домах.
— Вы сказали именно те слова, госпожа, — тихо произнёс Энджил. — Те, которые парни хотели услышать. Не громкие, не пустые. Те, что попадают прямо в сердце. И Рэйг… Вы сейчас получили самого преданного вам воина.
Мира устало улыбнулась, но не от радости, а от облегчения, которое приходит, когда говоришь правду и видишь, как она ложится на чужую душу.
— Потому что это и были мои настоящие слова, Энджил, — ответила она. — Для них. Я ценю каждого из них и не только воинов, но и всех, кто живёт в доме Эстара. Для меня это не просто люди. Это мой дом.
Энджил так долго на неё смотрел, что Мире показалось, будто он видит её иначе, словно увидел впервые. В его взгляде было что-то большее, чем преданность. Что-то, от чего становилось одновременно спокойно и немного страшно.
— Хочу быстрее вернуться и узнать, что узнал Тэрвин, — Мира отвернулась к окну, отодвинув занавес. Небо темнело, солнце уже садилось, окрашивая крыши в багрянец. Скоро ночь, а ей столько нужно было обдумать, столько обсудить, да и просто морально подготовиться к завтрашнему дню.
Энджил не заговаривал с ней, он о чём-то размышлял, и сама Мира пока молчала, думая о своём. Из головы не выходил Варанг и его слова, его взгляд, его спокойная уверенность победителя. И Марселина раскрывшаяся другой, неожиданной стороной.
— Энджил, — тихо сказала Мира, не оборачиваясь. — Марселина любит тебя.
Он медленно опустил глаза, но не от стыда, не от вины, а так, будто эти слова требовали от него тишины.
— Я знаю.
— Я столкнулась с ней в вестибюле, — продолжила Мира. — Она просила не продавать тебя Селестине. И просила… сделать тебя свободным, если я решу, что ты мне больше не нужен.
Тут Энджил резко вскинул на неё глаза с той острой внимательностью, с какой смотрят на человека, который вдруг сказал слишком много правды.
— Раньше я видела в ней только врага, — призналась она. — Сегодня я увидела женщину, которая умеет беречь. И это… сбивает с толку. Что ты чувствуешь к Марселине?
Энджил молчал, потом он заговорил медленно, подбирая каждое слово, будто боялся, что оно разобьётся о воздух.
— Я старался найти в ней те стороны, которые делали её для меня… приемлемой, — произнёс он ровно. — Иначе я бы не смог быть с ней. Так было проще… жить при ней. Проще не сойти с ума. Проще не сорваться.
Мира вздрогнула не от его слов, а от того, как точно они легли на её собственные догадки. Она поняла: чтобы не сломаться, он научился видеть в своей хозяйке не только власть и холод, но и что-то человеческое. Искал свет в тени просто чтобы не ослепнуть от тьмы.
— Что ты почувствовал, когда она отдала тебя Селестине? — тихо спросила она, почти шёпотом, будто боялась спугнуть этот редкий, честный разговор.
Он снова долго молчал. А потом ответил так же тихо, так же ровно, но в этих словах была вся его правда:
— Свободу и страх, — сказал он. — Свободу от той клетки, в которой я был заперт не только физически. И страх, что придётся начинать сначала. Страх, что я забуду, как быть… просто человеком.
Мира снова отвернулась, глядя на темнеющее небо. И молчала. Потому что здесь не нужны были слова. Здесь нужно было просто дать тишине быть и позволить этим словам осесть, как оседает пыль после бури.
Повозка покачивалась, и этот ровный, убаюкивающий ритм успокаивал её. Она сидела, откинувшись на спинку, и смотрела в тёмное окно, где мелькающие огни сливались в дрожащие полосы.
— Знаешь, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Сегодня мне было страшно, когда я увидела эту конструкцию.
Энджил чуть повернул голову. В полумраке его лицо было почти непроницаемым, только тень от фонаря скользнула по лицу.
— Госпожа… — начал он сдержанно, привычно собираясь сказать что-то ободряющее, что-то про силу и стойкость.
— Не надо, — она подняла ладонь, останавливая его. — Не говори, что я сильная. Я сегодня была слабой. Я смеялась слишком громко.