Имя им - свобода - Катерина Дэй
Мира не дрогнула. Внутри всё сжалось в ледяной ком: «Проверка. Он кладёт на стол память, которой у меня нет, и смотрит, помню ли я. А я не знаю этого вечера. Я не знаю, был ли кулон. Я не знаю ничего. Но зато я узнала, что Мираэлла его оскорбила, и теперь причина его мести была для неё ясна».
— Гранат! — она всплеснула рукой, будто пыталась поймать ускользнувший образ, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но лишь на секунду, тут же упрятанное за ленивой улыбкой. — Ах, Огюст. Кулон куда-то затерялся, а на вечеринке я была слишком… весёлая, чтобы вспоминать такие мелочи.
Варанг не улыбнулся. Он чуть наклонил голову, и этот едва заметный жест вдруг стал тяжелее любого крика.
— «Весёлая», — повторил он, словно пробуя слово на вкус, и в нём прозвучало столько яда, что даже воздух между ними будто остыл. — Забавное слово. Им так удобно прикрывать всё: и дерзость, и жестокость, и то, как легко ты ломаешь чужие репутации, будто это сухие веточки.
Мира чуть приподняла подбородок не от гордости, а от инстинкта: когда на тебя надвигается буря, ты хотя бы делаешь вид, что стоишь твёрдо.
— А разве репутация — это не то, что ломается само, если её не подпирать? — спокойно спросила она, и пальцы её скользнули по краю подлокотника. — Я не помню того вечера, господин Варанг. Но если я вас оскорбила — значит, тогда мне казалось, что вы этого заслужили. А сейчас… сейчас я не уверена, что вообще помню тот вечер. Наверное, я была слишком громкой. Слишком уверенной. Слишком… резкой и пьяной.
Он чуть прищурился, будто пытался разглядеть в ней что-то и не находил.
— Ты не забыла, — тихо, почти шёпотом, сказал он. — Ты просто научилась прятать это лучше. Но знаешь, что самое интересное? Я не пришёл сюда мстить за разбитый бокал. Я пришёл посмотреть, как ты теперь держишь кубок. И знаешь, что вижу? Ты всё так же сжимаешь его слишком крепко. Будто боишься, что его вырвут.
Мира рассмеялась сухо, без веселья.
— Боюсь? — переспросила она, и в её голосе вдруг прорезалась сталь, холодная и острая. — Нет, господин Варанг, я не боюсь. Я просто не люблю, когда мне напоминают то, что я не помню и не считаю важным. Это как показывать ребёнку его старые рисунки: вроде и мило, а вроде и неловко.
Он наклонился чуть вперёд, и тень от его ресниц легла на скулу резкая, как черта, проведённая по карте.
— Но скажи мне, Мираэлла... — медленно произнёс он, — … если ты такая умная, почему позволяешь всем думать, что ты пьяна? Почему не снимешь эту маску? Или ты боишься, что без неё тебя никто не будет бояться?
Мира замерла. На секунду — всего на секунду — маска действительно сползла, и в её взгляде мелькнуло что-то настоящее: усталость, смешанная с горечью. Но она тут же спрятала это, прикрывшись деланной насмешливой полуулыбкой.
— Потому что, господин Варанг, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза, — страх — это золото Ларии. А я здесь не для того, чтобы быть милой. Я здесь для того, чтобы мой дом выжил. И если для этого мне нужно быть пьяной, дерзкой и невыносимой — я буду такой. Даже перед вами.
Он долго смотрел на неё, так, будто пытался прочесть не слова, а мысли, спрятанные между строк. Потом медленно откинулся на спинку сиденья и чуть склонил голову не в поклоне, а в признаке уважения к достойному противнику.
— Знаешь, — наконец произнёс он, и голос его снова стал мягким, почти бархатным, но в этой мягкости теперь слышалась угроза, — я начинаю думать, что тот разбитый бокал был не оскорблением. Он был предупреждением. Ты показывала всем: не подходите слишком близко.
Мира медленно подняла кубок, который наполнил Энджил, но так и не поднесла его к губам.
— Иногда, — тихо сказала она, — предупреждение — это всё, что у нас есть.
И Варанг улыбнулся. Медленно, с чем-то похожим на удовольствие. Лёд в его глазах таял.
— Я нахожу, — сказал он, и голос его снова стал мёдом на лезвии. — Что из тебя выйдет отличная хозяйка. Деревья в старом саду, знаешь, иногда дают плоды слаще, чем прежние. Раны делают корни глубже. Я умею ждать.
— Терпеливый, — вздохнула Мира. — А я нет. Скучаю, Варанг. Вы скучный. — Она подняла кубок и посмотрела сквозь него на трибуны, будто сквозь стекло видела не толпу, а грядущие ходы. — На вашей ярмарке можно купить всё. Кроме меня.
— Кроме вас, — согласился он, и это «кроме вас» легло между ними тяжело, как монета на весы. — Время покажет. Продаётся всё, Мираэлла. И ты тоже.
Он поднялся, давая понять, что диалог между ними закончен. Мира поднялась тоже, и тут они оба увидели, у самого входа в ложу неподвижно стоял Зарг. Мира заметила, как меняется лицо Варанга — с ленивой усмешки на то выражение, с которым смотрят на вещь, за которую уже заплачено и которую завтра заберут.
— Ваш чемпион, — сказал он мягко. — Стоит, как статуя. Научили?
— Не статуя, — лениво поправила Мира, но в её голосе скользнула сталь. — Стена. Стены не учат. Они либо есть, либо их строят. Он покорен мне, — добавила она, нарочно придав голосу скуки. — Вся Лария знает. Что я скажу, то он и сделает.
— Покорён, — повторил Варанг. — Хорошо. Вернее — плохо. Для него. А вы, госпожа Эстара, пейте, веселитесь. Завтра вам понадобится ясная голова. Или не понадобится вовсе — как посмотреть.
Он направился к выходу из ложи, но остановился. Обернулся через плечо:
— Белое, — произнёс он, и в этом слове прозвучало что-то похожее на прощание. — Вам идёт. Но пусть завтра на вас будет цвет, который не спорит с песком. Пусть Лария не путает, где госпожа, а где пыль.
И ушёл неторопливо багровой тенью, и господа расступались перед ним, как расступаются перед королём: с поклоном и с ненавистью.
Мира стояла неподвижно. Наполненный кубок стоял на барьере. Синий камень горел над её сердцем.
— Он сказал: «Завтра вам понадобится ясная голова», — голос Энджила был тише шелеста. — И