Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Зарг… — прошептала она, и имя прозвучало не как обращение, а как просьба, чтобы он остался таким же, чтобы этот момент не рассыпался.
— Госпожа, пойдёмте, — мягко, но настойчиво проворчала Нелла, прикрывая ладонью плечо Миры, будто защищая её от сквозняка и от тяжёлых мыслей сразу.
Они вошли в покои, и Мира сама стянула с себя платье, расплела причёску, сняла украшения — каждое движение было резким, будто она сбрасывала не ткань и драгоценности, а тяжесть чужих взглядов, прилипших к ней за день. Нелла в это время приготовила купальню: пар поднимался над водой, в воздухе витал запах лаванды и соли, и этот простой, домашний запах на секунду вернул Мире ощущение, что она всё ещё может быть просто собой — не госпожой Эстара, не фигурой на доске Ларии, а женщиной, уставшей до костей.
Мира опустилась в горячую воду, откинула голову на бортик и закрыла глаза. Тёплая вода обняла её, но не принесла покоя, вместо этого в мыслях сами собой всплывали обрывки сегодняшнего дня, и каждый из них был про Варанга.
«Он не делает ходов просто так», — вспомнила она слова Марселины, и от этой мысли по спине пробежал холодок. Она вспомнила, как он смотрел на неё — не жадно, не как на женщину, а как на вещь, которую уже мысленно вписал в свои планы. Он не собирался её завоёвывать — он собирался её оформить. Как землю, как дом, как право. В его взгляде не было страсти — только расчёт, холодный и безупречный, словно он уже видел все возможные варианты будущего и выбрал тот, где она стоит рядом с ним, но не как равная, а как часть его победы.
А потом вспомнилось его последнее замечание: «Пусть Лария не путает, где госпожа, а где пыль». В этих словах не было угрозы — в них была уверенность победителя. Он уже видел завтрашний день, и в нём Мира стояла не на пьедестале, а в тени его трона.
Ей вспомнился тот миг, когда он вдруг перешёл на «ты» и заговорил о вечере у Селестины — о вечере, которого она не знала. Но теперь, сквозь туман его намёков, она вдруг увидела эту сцену иначе — не как случайность, а как начало.
Тогда Варанг ещё не был тем, кем стал сейчас. Он был из младшего дома — молодой, резкий, набирающий силу, жадный до признания. И Мираэлла в тот вечер, ослеплённая собственной гордостью и блеском дома Эстара, не увидела в нём человека, а увидела только ступеньку, которую можно было оттолкнуть. Она разбила кубок о барьер и бросила в лицо: «Младшие дома пьют из чужих кубков, потому что своих не заслужили».
«Почему ты так сказала, Мираэлла? Что было между вами?» — мелькнуло у неё, и от этого вопроса стало не по себе. Мира вспоминала дневник Мираэллы, но ни одна строчка не упоминала Варанга, словно он был незначительным, чтобы о нём писать хоть слово.
«Нужно ещё раз пролистать его», — решила Мира. И она осознала, что Мираэлла своими действиями, словами и поступками когда-то запустила цепь событий, которую больше не могла контролировать. А Варанг годами ждал, когда она станет достаточно сильной, чтобы её падение оказалось по-настоящему громким.
Мира вдруг представила: если бы она стала его женой — не по своей воле, а как часть его плана, как венец его победы… Что бы он сделал с ней? Скорее не стал бы ломать её сразу — он слишком терпелив для этого. Он бы позволил ей сохранить видимость власти, чтобы каждый её шаг, каждое решение, каждый вздох напоминали ей: «Ты здесь потому, что я позволил». Он бы не уничтожил дом Эстара — он бы его приручил. Сделал бы его частью своей империи, а её — хранительницей этого нового порядка, вечно оглядывающейся на его тень. Он сделал бы её жизнь невыносимой.
И от этой картины у Миры внутри всё сжалось, но не от ужаса, а от ярости. Холодной, острой, отрезвляющей. Эта ярость была чище страха, яснее боли, которая возвращала ей контроль, заставляла сердце биться ровно, а мысли становиться острыми, как лезвия.
— Я не стану твоей хозяйкой сада, Варанг, — тихо прошептала она, будто он мог её услышать. — И не стану тенью твоего трона.
Мира вышла из купальни, надела свободное светлое платье, просушила волосы и, расправив плечи, покинула покои, направляясь в кабинет, где её должны были ждать Зарг, Тэрвин и Энджил. Теперь она шла не как уставшая женщина, сбрасывающая тяжесть дня, а как госпожа, которая только что приняла бой и решила, что не отступит.
Глава 18. Роли, которые никто не репетировал
Кабинет ночью выглядел иначе, чем днём. Днём здесь правили цифры, отчёты и чернильницы, а ночью он вновь становился тем, чем был всегда, — штабом.
Когда Мира вошла, её встретили молчанием. Это молчание было бережным: они давали ей время собраться, будто знали, что за её ровной походкой прячется дрожь. Зарг стоял у окна, будто слившись с тенью, и смотрел в ночь. Энджил замер в своей нише у стены неподвижный, словно часть архитектуры, но Мира знала: он следит за каждым её движением, ловит малейшее дрожание ресниц. Тэрвин сидел за столом; перед ним лежали папка, перо и чистый лист, на котором сегодня не появится ни строчки. Всё важное этот дом отныне держал в головах и в связях между ними.
Мира опустилась в кресло во главе стола.
— Давайте сначала обсудим то, чего не знаю я, а знаете вы. Начнём с самого простого — с песка. — Она обвела мужчин взглядом: — Завтра на арене бои. Я видела, как проходят Конструкцию, видела, как работают серпы и цепи. Но я не видела боёв третьего дня. Ни одного. Кто с кем дерётся? По каким правилам? Кто выигрывает и что это даёт? Я не могу завтра сидеть в ложе и притворяться, будто понимаю, что происходит на песке. Расскажите мне всё.
Зарг отошёл от окна. Мира заметила, что он стал молчаливее и напряжённее с того самого момента, когда стоял у её ложи глядя на Варанга. Казалось, его будто подменили, и она вдруг остро почувствовала, что эта перемена касается и её: он закрывался не от