Кровь зимы - Екатерина Насута

А комната небольшая. И пустая какая-то. Стол этот вот. Пара стульев. Обычных, а не как у неё. Лавка вдоль стены, на лавке груда чего-то… и зверь дремлет поперек порога. Тот ли, что сопровождал Белогора? Окно тоже есть. За ним темнота. И кругляш светящегося камня на столе кажется ещё более ярким. Там, в тенях, скрывается шкаф или что-то вроде, но что в нём — не разглядеть.

Да и не содержимое шкафа Кае интересно.

— Нет. Скорее странно. Зачем книги такому, как ты?

— Ну да, такому как я надо валять шлюх и…

— Без этого, — перебил Белогор, но куда более спокойным тоном. — Я просто пытаюсь понять, кто ты…

— Ещё один потерянный наследник?

— Это была бы слишком уж большая удача, — Белогор провел перчаткой по столу. — Нет, твоей крови нет в базе пропавших. Но я, если ты не против, закажу расширенный анализ.

— А если против?

— Это была фигура речи. Кстати, твоя матушка ведь служила при доме Чернобуровых?

— Да. Но это ничего не значит. Она… — Корноух напрягся. — Просто служила. Шила. Вышивала. Отец был егерем. Хаживал на ту сторону. Потом он погиб. Нас выгнали.

— Ну да… выгнать отличную вышивальщицу — это именно то, что обычно делают. Особенно при наличии у неё одаренного ребенка. У тебя ведь и сестры есть?

— Они ничего не знают! Они с белобрысой не знакомы!

— Забывай это слово. Скопины могут и оскорбится, потребовать твою голову…

— Так отдайте, — Корноух потер шею и вздохнул. — Какая теперь разница, кому. И я правду говорю. Я не особо знаю, что там приключилось. Я помню, как мы жили. И то смутно. Дом. Хлеб нормальный. Розы. Сад какой-то. И всё было хорошо. Отца не стало и вот… переехали. Куда? Зачем? Кто ж передо мной отчитываться стал бы? Помню, что мне не нравилось. И били меня. Поначалу крепко так били. А потом уже Крыс подобрал. Он с прибабахом таким конкретным был, порой и вовсе не всебешный, но не злой. Вот… ну я при нём крутился. Сбегать куда, забрать, отнести и обратно. Помочь, коль надо. Мамка… ей это всё тяжко далось. Сперва что-то пыталась, делала… шила, вышивала, но… она слабая. А там ещё ветра. Поют-поют… тут вы, небось, и не слышите, как они поют. У них голоса ласковые, в голову пробираются.

— А когда проберутся, то и не вытряхнуть, — произнёс Белогор задумчиво. И сам встал, отошел куда-то, чтобы вернуться. — На вот. Да сиди уже. Поешь. Не кормили?

Корноух мотнул головой, правда, не понять, это он соглашался или наоборот.

— С голосом зимы не всякий справиться способен, — Белогор поставил доску с ломтями черного хлеба, ломтями мяса и сыром. Сам разломал ломоть хлеба и протянул половину. — Женщина, которая привыкла к другой жизни…

— Сломалась, — от хлеба Корноух не отказался. И правильно. Там, у Стены, быстро учишься понимать, что хорошей едой не бросаются. — А тут ещё младшая приболела… они ж тоже… дети совсем. Денег нет… были, но… украли. А мамашка тут как тут. И давай в веселый дом… как же, мамка, пусть и не девочка, но чистая, красивая, себя смотрела. На таких спрос всегда. А чтоб легче было, так и поднесла зелье. Вот и… пошло, значится.

Тихо.

И страшно. Там, раньше, он никогда не говорил о семье. А Кая не спрашивала.

— Мы к Крысу ходили. На машину. Когда мамка совсем дурела, когда… одного раза нож взяла, чтоб себя, и сестер тоже… и меня. Только силенок не хватило. Я её скрутил и к Крысу. А у него эта. Сидит, глазищи пялит. Она ничего не помнила. Вообще… я спрашивал, но…

— Пей, — на столе появились грубые чашки и глиняный кувшин. — Ясно. Вы познакомились. Подружились…

— Не то, чтобы… там не дружат. Там опасно друзей… просто вот… я за ней приглядывал. Она за мной. Сперва. Потом дорожки и разошлись. А тут увидел, что бежит… решил помочь. Спрятать. Ну и вы. Вот и всё.

Белогор кивнул и, взяв ломоть хлеба, положил сверху мясо и сыр, а потом протянул Корноуху. Гончая дернулась, посмотрела и, широко зевнув, отвернулась. Крыс же отказываться не стал.

Прикармливают?

Пускай. Он это понимает, но… хорошая еда — это хорошая еда.

— Что дальше делать собираешься?

— Дальше? — вопрос Корноуха удивил. — А что мне дальше делать? Я уже доделался, если так-то.

— Вариантов у тебя несколько. Первый — вернуться на улицу.

— А можно⁈

— Отчего нет? Ты ничего не нарушил. Селиться в старых домах никто не запрещает. Укрывать девиц — тоже, ты же опасался, что мы причиним ей вред?

Кивок. Осторожный такой. Недоверчивый. Еда едой, но куска хлеба маловато, чтобы Корноух доверием проникся.

— Так что претензий у Храма к тебе нет. У князя, сколь знаю, тоже. Поэтому хоть сегодня можем вернуть…

— Издеваешься, господин дознаватель, — Корноухий криво усмехнулся. — Скажи ещё, что лично под ручку проводишь…

— Могу и лично. Мне не тяжело.

— Чтоб все точно увидали, что Корноух скурвился… у нас такого не простят. Княжьи люди третьего дня склад наш разорили… хороший склад. Много ценного взяли, что люди кровью и жизнью добывали.

— Ты ведь не при делах?

— Да, но… меня скрутили, увезли и отпустили… и что подумают? — Корноух потер шею. И откусил кусок. — Так что, если отвезешь, то доживу я, может, до утра. И то не факт.

— Сочувствую… кстати, у Чернобуровых было два наследника. А остался один.

— Сочувствую, — произнес Корноух с издевкой, передразнив того, кто сидел напротив. — Но я-то тут…

— Ты тут… и раз уж ты тут, то предлагаю и остаться.

— Где?

— Тут.

— Издеваетесь…

— Дар, — это Белогор произнёс с нажимом. — У тебя есть дар. Сокрытый, запертый и неразвитый. Но всё равно есть. А ещё у тебя есть мозги. Сила. Живучесть. Это хорошие качества.

— Хороших качеств мало…

— Твоя мать ведь мертва, так? И сестры на тебе. Ты их спрятал, конечно. Куда?

— А какое вам…

— Никакого. Думаю, куда-то подальше от стены. Школа? Пансион? Доходный дом? Место, куда твои дружки не полезут. Дорого обходится?

— Недёшево, — мрачно заявил Корноух.

— Вот… ты из