Кровь зимы - Екатерина Насута

— А то сами не знаете.

— Деньги, если у них есть, закончатся быстро. А значит, рано или поздно, но их вышвырнут на улицу. Они вернутся туда, где жили прежде. И там уже… без тебя заступиться им будет не за кого. А там путь один. Веселый дом, травка и конец, — Белогор, похоже, многое успел понять. А вот Корноух есть перестал, хлеб отложил и наклонился, руками в стол упираясь. Но держится. Только вместо улыбки — оскал.

— Я просто обрисовываю ситуацию. Чтобы ты мог сделать правильный выбор.

— Это какой же?

— Пойдешь в волхвы и перевезешь их, может, не в Цитадель, но в приличное место. Платят нам неплохо. Отдельно и на содержание выделяют, и за боевые выезды… конечно, шанс помереть не нулевой…

— Шанс помереть везде не нулевой, — откликнулся Корноух и снова к хлебу потянулся.

А ведь с интересом смотрит.

И да, Кая видит его нить тоже. Интересно, а если обе взять?

Две нити одновременно держать тяжело. Тугие, дрожат, норовят выскользнуть из рук, но зато теперь видно яснее. Белогор наполняет кружки и протягивает одну Корноуху. А тот принимает.

Прямо как дружки-приятели.

Только держатся с опаской. Корноух Белогору не верит, хотя и слушает. А тот… тоже не верит. Но тут понятно. Кая вот денек пожила в этой их Цитадели и понимает, что верить никому нельзя. Он же целую жизнь во всём варится.

— Значит, смерти ты не боишься?

— Боятся — не боюсь, но искать не стану, — Корноух чаек пригубил. — Только… кому я там, среди волхвов, нужен-то? Бают, что вас с малых лет учат. И растят по-особому.

— Кормят всякой поганью. В основной тварями, которых за стеной добывают. И скажи, что ты этого не ел?

— Ел. Если с голодухи сдохнуть не хочешь, то и тварь сожрешь, — Корноух пожал плечами. — Гадость и вправду редкостная, но… зато брюхо надолго набивается.

— Вот… дар у тебя сильный. Без подкормки зачах бы, а так… вообще этот феномен изучить бы. Я не про тебя. Я вообще… княжья дружина ловцов держит, но не так много, как надо бы. Иных забот хватает. Вот и приходится скупать всякое-разное через охотников… дорого обходится. А вы там вон просто за стену ходите.

— Просто? — Корноух хохотнул и плечи его чуть опустились. Впрочем, он не расслабился. — Так, если просто, то и ты сходи. Тут же ж недалече…

— Ну да, это я неправильно выразился, — княжич потер живой рукой мёртвую. — Я о другом… ты не так слаб, как думаешь. А люди в Цитадели не так сильны, как они думают. Да и волхвы разные есть. И те, кто силой наделен, и те, у кого чутье… кто тропы видит. Сколько раз ты выходил?

— Так… если нормально, чтоб на день пути и дальше, то… — Корноух задумался. — С дюжину. Ещё малым ходил, с вольными, совсем далеко, там одного разу почти месяц гуляли. Но… не сложилось, в общем.

— Что так?

— Характерами не сошлись, — огрызнулся Корноух. — Я в твои дела не лезу. И ты вот… а теперь послушай, что я скажу. Я тебя слушал, ныне мой черед говорить. Думаешь из меня егеря сделать? Не выйдет. Чутья мне от отца не досталось. И там, за стеной, я чужак. Я хожу протоптанными тропами, по которым многие гуляют. Твоя правда, княже. Наши все так или иначе, а выходят. А что делать, когда другого и не остается… легко это или нет — тут уж сам думай, но уходят многие, а возвращаются — как кому повезет. Мне везло. Но чем дальше от стены, тем оно… иначе. Понимаешь?

— Думаю, что да.

— Вот… там не только тварей встретить можно. Люди, если так-то…

— Дикие?

Кивок.

— Встречал?

Молчание. И Корноух чуть отодвигается. А Белогор только улыбается, весело ему, значит.

— Да ладно. Невелика тайна. Вольные давно с ними якшаются. Ты бывал в их деревне?

— Не поведу, — Корноух отставил кружку с чаем. — Вот… хоть сажай, хоть выкидывай, но не поведу.

— Бывал…

Нити задрожали и стали нагреваться. Точнее грелись они и прежде, но…

— Это… нечего там здешним людям делать. Охотники — ещё ладно, договариваются как-то… но и то… бывает, — Корноух говорил медленно и осторожно. — Но ты — не охотник. Ты тот, в чьих жилах течет благословенная кровь. И знаешь, что будет?

— Что?

— Тебя подвесят. Выпустят кишки, вырвут из груди живое сердце и положат его на черный алтарь.

Молчание.

А жар становится почти невыносим. И кажется, пахнет жженой кожей. Но Кая стиснула зубы.

— Сказки.

— На том алтаре лежало сердце… и голова лежала… мне сказали, что отрезали её давно, много-много лет тому, да только выглядела она так, будто… и сердце билось. Билось и питало корни чарынь-древа. Так что… я волхвов, конечно, не люблю. Но ты мне зла не чинил. Не ищи туда дорогу.

Вздох.

И тихое.

— Надо…

— Кому надо? Зачем? Ты ж… ты ж княжий сын! Ты можешь просто вот… сытно есть, мягко спать! Жить хорошо…

— Но недолго, — Белогор поднялся. — Я услышал тебя, Герт Корноух. Меня ты не поведешь. А… её?

Нити полыхнули, опалив пальцы живым огнем. И Кая, вскрикнув, выпустила их. И распрямившись, они ударились друг о друга да и слиплись, сплелись вместе.

А потом исчезли.

И не только они. Всё исчезло. Кроме сердца там, под землей, и теплого бархатистого древа, которое окутывало Каю теплом. И это тепло, проникая внутрь, успокаивало боль в руках.

Глава 25

Кая очнулась от влажного прикосновения к руке.

Темно.

Или… нет? Не темно. Сумрачно. Комната та же. Только осколок древа налился мягким золотистым светом, и теперь от него вверх протянулись нити. Всего несколько и тонких, как волос, но, наверное, это лучше, чем ничего?

Нити дрожали, шевелились, но не думали рассыпаться.

Кая села и, потянувшись к гончей, которая тыкалась в руки, обняла её. От гончей пахло свежим хлебом и, кажется, зверем. Насчет последнего Кая не была уверена, поскольку до того не случалось ей нюхать зверя. Но запах был скорее приятным.