Свобода без корсета - Людмила Вовченко

прогресс.

— Мадам…

— И я оценила вашу формулировку про «не становиться меньше». Хорошая. Её можно использовать.

— Где?!

— В жизни, мадемуазель. Не всё я краду для светских бесед.

Александр смотрел на мать с выражением человека, который окончательно понял: приличия в этой семье умерли тихо, давно и, возможно, по её приказу.

— Мама, почему вы здесь?

Изабель поставила чашку.

— Потому что хотела поговорить с мадемуазель Лакруа без тебя. Но вы вошли и начали быть трогательными. Пришлось ждать.

— Вы могли кашлянуть.

— Могла. Но не захотела.

Маргарита вытерла уголок глаза, всё ещё смеясь.

— Вы невозможная женщина.

— Да. И именно поэтому мы с вами, вероятно, поладим.

Смех застрял у Маргариты в горле.

Изабель встала.

Подошла ближе.

В мягком свете оранжереи её лицо выглядело непривычно открытым. Всё ещё острым. Всё ещё гордым. Но без привычной ледяной маски.

— Александр, оставь нас.

— Мама…

— Я не собираюсь её запугивать.

Маргарита подняла бровь.

Изабель добавила:

— Сильно.

Александр посмотрел на Маргариту.

Вопросом.

Она кивнула.

— Всё хорошо.

Он не сразу ушёл.

И это тоже было важно.

Он не подчинялся матери автоматически.

Он ждал её согласия.

Когда дверь оранжереи закрылась за ним, Изабель несколько секунд молчала.

Потом подошла к лимонному деревцу и коснулась листа.

— Селина хотела отправить меня в Нормандию.

Маргарита не перебила.

— Красивый дом. Хороший воздух. Удобное расстояние от сына, дел и памяти о том, что когда-то я строила этот дом вместе с мужем.

Голос Изабель оставался ровным.

Но теперь в нём не было театра.

Только старая боль, так хорошо упакованная в гордость, что многие могли принять её за холод.

— Александр услышал случайно. Я — потом. Он разорвал помолвку. Без скандала. Без объяснений обществу. Очень достойно.

Она усмехнулась.

— Слишком достойно. Иногда мужчинам вредно быть воспитанными.

— Иногда женщинам тоже.

Изабель посмотрела на неё.

И вдруг улыбнулась.

— Да.

Пауза.

— С тех пор я проверяю всех женщин рядом с ним. Не потому, что считаю сына слабым. А потому, что умные мужчины иногда слишком поздно замечают, когда их сердце используют как ключ от семейного дома.

Маргарита тихо сказала:

— Я не хочу ваш дом.

— Знаю.

— Почему?

— Потому что вы уже строите свой.

Маргарита замолчала.

Изабель подошла ближе.

— Но вы можете захотеть войти в наш. И это другое.

— А если я войду?

— Тогда не пытайтесь стать тише.

Слова ударили неожиданно.

Маргарита подняла глаза.

Изабель смотрела прямо.

Без улыбки.

— Александр не полюбит женщину, которая станет меньше ради него. Он слишком похож на отца. Его утомляют удобные люди. А меня они раздражают.

Маргарита медленно выдохнула.

— Это ваше благословение?

— Нет.

— Конечно.

— Это предупреждение.

— От кого?

— От женщины, которая не собирается снова уступать место красивой интриганке. И от матери, которая впервые за долгое время видит, что сын рядом с женщиной не закрывается, а оживает.

Маргарита почувствовала, как горло сжалось.

— Мадам де Бомон…

— Изабель.

Тишина.

Маргарита почти физически ощутила, как это имя легло между ними.

Не дружба ещё.

Но приглашение.

Очень редкое.

Очень дорогое.

— Изабель, — повторила она.

Та кивнула.

— Вот теперь можно кофе.

— После такого разговора?

— Именно после такого разговора.

— У вас всё в доме заканчивается кофе?

— Нет. Иногда коньяком. Но вам сегодня лучше кофе.

Маргарита рассмеялась.

— Почему?

Изабель посмотрела в сторону двери, за которой ушёл Александр.

— Потому что если дать вам коньяк, я рискую получить невестку до конца недели.

Маргарита задохнулась.

— Изабель!

— Что?

— Вы невозможны!

— Вы уже говорили.

— Недостаточно часто.

— Теперь вы понимаете.

Они вышли из оранжереи вместе.

И когда вернулись в малую гостиную, Александр поднялся так резко, что Арман, сидевший у камина с Адель, довольно улыбнулся.

— Живы обе, — сказал он. — Прекрасный результат.

Изабель прошла к креслу.

— Арман, иногда твоё удивление оскорбительно.

— Я женат на тебе почти тридцать лет. Моё удивление давно стало формой любви.

Адель смотрела то на Маргариту, то на Изабель.

— Вы… поговорили?

— Да, — сказала Изабель.

— И?

— Мадемуазель Лакруа будет пить кофе.

Адель явно не поняла, но решила, что это хороший знак.

Александр подошёл к Маргарите.

Тихо спросил:

— Всё хорошо?

Она посмотрела на Изабель.

Та делала вид, что выбирает пирожное, но уголки губ выдавали её полностью.

— Да, — сказала Маргарита. — Кажется, мне разрешили не становиться тише.

Александр понял.

Сразу.

Его взгляд стал таким тёплым, что на секунду в комнате будто стало светлее.

— Я рад.

— Не слишком радуйтесь. Ваша мать предупредила, что я могу стать вашей невесткой до конца недели.

Александр замер.

Арман громко расхохотался.

Адель ахнула.

Изабель спокойно взяла пирожное.

— Я сказала «рискую получить». Не перевирайте.

— Простите. Я ещё плохо владею вашим языком угроз.

— Научитесь.

Александр медленно посмотрел на мать.

Потом на Маргариту.

— До конца недели?

Маргарита подняла палец.

— Даже не начинайте.

— Я просто уточняю сроки.

— Александр.

— Что?

— Вы сегодня все решили проверить моё самообладание?

Арман поднял бокал коньяка.

— Дорогая, вы в доме де Бомонов. Здесь это семейное приветствие.

И снова все рассмеялись.

Даже Изабель.

Позже, когда кофе был выпит, пирожные уничтожены, Селина разобрана на возможные манёвры, а Жюль упомянут как «моль с юридическими амбициями», Маргарита собралась уезжать.

У дверей Александр помог ей накинуть плащ.

На этот раз Изабель стояла рядом и даже не делала вид, что не наблюдает.

— Мама, — сказал Александр.

— Я просто проверяю посадку плаща.

— На мне?

— На ней. Ты мешаешь.

Маргарита улыбнулась.

— Изабель, если вы завтра пришлёте список замечаний к моему плащу, я начну брать плату за консультации.

— Наконец-то разумная мысль.

— Вы плохое влияние.

— Я предпочитаю слово «полезное».

Арман поцеловал жену в висок.

— Ты всегда предпочитаешь неправильные слова с правильным видом.

— Поэтому ты на мне женился.

— Среди прочего.

Александр проводил Маргариту до экипажа.

Ночь была прохладной. Дождь закончился, но сад ещё пах мокрой землёй и листьями. Фонарь у ворот бросал золотой свет на гравий, на тёмную ткань его жилета, на край её плаща.

У дверцы экипажа он остановился.

— Я могу приехать завтра?

— С тканями?

— Нет.

Маргарита