Ведовская. Говорящая с тенями - Анна Лерн

- Унылое зрелище, не правда ли? - негромко заметил Родин.

- Александр Васильевич, я до сих пор не понимаю, зачем мы здесь, - я отвернулась от окна и посмотрела на него. – Что происходит в этих местах?

- Начали умирать женщины. Молодые, полные жизни... Для Выриц за один месяц трое похорон — это очень много. Их находят посиневшими, с лицами, перекошенными от ужаса. Но ни единого следа насилия на телах нет. Врачи разводят руками, а местные жители шепчутся о нечистой силе.

- Вы думаете, это мой профиль?

- Я уверен в этом. Обычная полиция здесь бессильна. Нам нужен ваш дар, Татьяна Фёдоровна. Чтобы понять, кто или что забирает жизни, прежде чем список пополнится четвёртым именем.

Фима зашевелилась на моих руках, и я тихо спросила:

- Где мы остановимся?

- Для вас я подыскал дом. Он принадлежит вдове местного лесничего, - ответил полковник. – Я же остановлюсь неподалёку, на постоялом дворе при почтовой станции. Мои люди будут постоянно дежурить в округе.

Я снова посмотрела в окно. Прямо у въезда в поселок стоял покосившийся путевой крест, на котором кто-то повязал лоскут чёрной ткани. Он трепетал на холодном ветру, словно указывая нам путь в самое сердце тьмы.

Экипаж, тяжело переваливаясь через корни огромных сосен, свернул на узкую просеку и вскоре замер. Дом вдовы стоял на самом отшибе, там, где Вырица окончательно сдавалась под натиском векового леса. Это была крепкая постройка из потемневшего от времени лиственничного бруса. Высокий каменный фундамент спасал от весенней сырости, а крутая тёсовая крыша, поросшая сизым мхом, делала похожим на сказочного зверя, притаившегося в зарослях. Двор огораживала низкая живая изгородь. За ней чернели голые кусты смородины, крыжовника, малины. Над самым крыльцом нависли гигантские ели.

- Приехали, - сказал Родин, первым выходя из экипажа, и подал мне руку.

Когда мои ботинки коснулись влажной земли, из дома вышла хозяйка: статная, круглолицая, в накрахмаленном чепце и белоснежном фартуке. Она спустилась с крыльца и заговорила мягким воркующим голосом:

- Добро пожаловать! Ох, сударыня! Александр Васильевич и словом не обмолвился, что вы такая молодая!

Взгляд вдовы упал на Фиму, и она с искренним восторгом всплеснула руками:

- Ой, батюшки! А это что за сладкая булочка приехала? Какая милашка! Глазки-то какие!

- Это моя дочь Серафима, - ответила я и сама удивилась тому, как естественно прозвучали эти слова. Будто так было всегда. - Мы очень признательны вам за гостеприимство.

- А я Евдокия Семёновна, - представилась женщина и пригласила: - Проходите же скорее в дом, милые мои! Чаёвничать будем. А в комнатах натоплено так, что никакая лесная сырость не проберётся!

Дом Евдокии Семеновны встретил нас вкусным ароматом свежей выпечки. Хозяйка приняла верхнюю одежду, повесила её на вешалку и увлекла нас вглубь комнат.

- Проходите, проходите же!

Мы прошли через небольшую переднюю в просторную горницу, служившую и гостиной, и столовой. Здесь всё сияло чистотой. На окнах висели крахмальные занавески, обрамлённые тончайшим вологодским кружевом. В углу под образами теплилась лампада. Круглый стол был накрыт льняной скатертью, на которой стояли расписные блюдца с чашками, а в самом центре выпускал стройки пара пузатый самовар.

- Вот сюда, к окошку, присаживайтесь, - Евдокия Семеновна отодвинула стул для меня. А для Фимы положила на другой подушечку, чтобы было удобнее. - Серафимушка, ты не стесняйся, деточка. У меня тут и варенье из лесной малины припасено, и крендельки сахарные только-только из печи вынула…

Родин устроился напротив и расстегнул верхнюю пуговицу мундира.

- У вас, Евдокия Семёновна, уютно очень. Тишь да гладь.

Хозяйка лишь вздохнула, разливая чай по чашкам:

- Тишь-то оно — тишь, Александр Васильевич... - она понизила голос до полушёпота. - Да только дела творятся у нас жуткие. Живём, как на пороховой бочке, честное слово. Неизвестно, когда ещё какую девку нечисть загубит...

Хозяйка опасливо покосилась на Фиму, но девочка нас не слушала. Из-под лавки выкатился пушистый рыжий котёнок, и Серафима, сжимая в ручонке сахарный крендель, тихонько сползла со стула. В её глазах вспыхнул такой чистый, неприкрытый восторг, когда она коснулась мягкой шёрстки, что у меня промелькнула мысль: «Надо будет обязательно завести ей котёнка или щенка.».

Тем временем Родин спросил:

- И что же говорят местные жители? Наверняка слухов много ходит...

Женщина перекрестилась и придвинулась ближе к столу.

- Шепчутся в народе, Александр Васильевич, что это Глашка-утопленница девок гробит. Говорят, выходит она ночью из Оредежи, шастает по улицам, во дворы заглядывает, в окна стучит... Ищет, мол, тех, у кого жизнь еще кипит, чтобы себе забрать, согреться...

За окном качнулась тяжёлая еловая ветвь, царапнув по стеклу, и я почувствовала, как по коже пробегают ледяные мурашки.

___________________

* Сette petite fille a volé mon cœur (фр.) - Эта маленькая девочка (малышка) украла моё сердце.

Рассказ Евдокии Семёновны был достаточно мрачным, словно страшная история из детства, услышанная ночью у костра. Но я как никто знала, что за гранью рационального мира всегда есть место для такого кошмара.

- Глафира, дочка местного управляющего Ивана Саввича, - тихо продолжила хозяйка дома. - Красавица - ни в сказке сказать, ни пером описать. Волос светлый, как спелая пшеница, кожа белая, чистая, а глаза, будто небо синее. Статная была, тонкая, как берёзка. Все парни за ней сохли, да она на наших и не смотрела. А прошлым летом приехал к нам из столицы инженер пути разведывать для железной дороги. Николай Аркадьевич Спасский. Видный мужчина в очках золотых, речи лил сладкие, как мёд… Стал он Глашеньку обхаживать: стихи ей читал, цветы охапками носил, за руку по берегу Оредежи водил... Сердце девичье и растаяло. А как срок службы инженера вышел, собрал он чемоданы да и обронил на прощание, мол, забава то была деревенская, а жениться у него и в мыслях не водилось: в Петербурге невеста из генеральских дочерей ждёт.

Евдокия Семёновна перекрестилась и подлила нам чая.

- Глаша в ту же ночь к реке ушла. Нашли её только на третий день у старой мельницы. Запуталась волосами в корягах, посинела — не приведи Господь… а лицо спокойное такое... Только вот когда хоронили, тут жуть и началась. В гробу лежит, значит, покойница, а веки-то