Свобода без корсета - Людмила Вовченко

и горячими каштанами от уличного торговца.

В ателье горели все лампы.

Маргарита стояла перед большим зеркалом.

Платье цвета тёмной стали село безупречно.

Лучше, чем она ожидала.

Софи стояла сзади и проверяла боковую линию. Элоиза поправляла серебристую вышивку на рукаве. Камилла закрепляла маленькую брошь тёти Элизы у горла. Жанна держала перчатки так торжественно, будто это были королевские регалии.

Новое бельё под платьем работало.

Не просто терпимо.

Хорошо.

Маргарита могла дышать глубже, плечи не зажимались, шаг стал свободнее. Ткань платья двигалась вместе с ней, не спорила, не цепляла, не заставляла держаться хрупкой статуэткой.

Она повернулась перед зеркалом.

Юбка пошла мягкой волной.

Свет лампы скользнул по серебристой вышивке.

В зеркале стояла не прежняя Маргарита Лакруа, уставшая и зависимая от чужого мнения.

И не современная женщина, случайно застрявшая в чужом веке.

Там стояла хозяйка.

Своей жизни.

Своего дома.

Своего будущего скандала.

— Ну? — спросила она.

Камилла вздохнула.

— Если они сегодня не испугаются, значит, у них нет инстинкта самосохранения.

Жанна прошептала:

— Вы очень красивая.

Софи поправила последнюю складку.

— И шаг нормальный.

— От тебя это лучше комплимента.

— Да.

Элоиза улыбнулась.

— Вышивка как лезвие.

— Прекрасно.

Маргарита взяла перчатки.

Внизу звякнул колокольчик.

Все замерли.

Жанна подбежала к окну.

— Он приехал.

Камилла строго сказала:

— Не прижимайся к стеклу.

— Я не прижимаюсь!

— Ты почти вышла через него.

Маргарита подошла к лестнице.

Сердце билось спокойно.

Почти.

Она спустилась вниз не торопясь.

И увидела Александра в салоне.

Он стоял у стола с тканями, но не трогал их.

Смотрел на неё.

Так, что весь воздух между ними стал тёплым.

На нём был чёрный вечерний костюм, белая рубашка, тёмный галстук. Без украшений, кроме часов на цепочке. Строгий. Элегантный. Невыносимо красивый.

Но сегодня Маргарита заметила другое.

Он тоже волновался.

Не внешне.

Нет.

Только пальцы чуть медленнее сомкнулись на шляпе.

Только взгляд стал глубже.

Только дыхание на секунду сбилось.

Она спустилась последнюю ступеньку.

— Добрый вечер.

— Добрый.

Он смотрел на неё долго.

Потом тихо сказал:

— Я был не готов.

— К чему?

— К вам.

За спиной Жанна издала странный звук и тут же получила, судя по всему, локтем от Камиллы.

Маргарита улыбнулась.

— Хороший ответ.

— Честный.

— Ещё лучше.

Он подал ей руку.

— Поедем?

Она вложила ладонь в его.

— Поедем.

У дверей он остановился и чуть наклонился к ней.

— Мама просила передать, что она уже у графини.

— И?

— И если мы опоздаем, она начнёт без нас.

— Что именно?

— Разрушать репутации.

Маргарита вздохнула.

— Нельзя оставлять Изабель без присмотра.

— Отец сказал то же самое.

Они вышли на улицу.

Дождь ещё не начался, но воздух был уже полон его обещания.

Экипаж ждал у тротуара.

Париж шумел вокруг, блестел фонарями, шуршал юбками прохожих, цокал копытами, пах каштанами и мокрой весной.

А где-то впереди, в доме графини де Ларош, уже собирались люди, которые думали, что сегодня будут смотреть, как маленькую портниху ставят на место.

Маргарита подняла подбородок.

Александр помог ей сесть в экипаж.

— Готовы? — спросил он.

Она посмотрела на него.

И улыбнулась.

— Александр, я сама выбираю своё место.

Он сел напротив.

В его глазах вспыхнуло тёмное тепло.

— Тогда покажем им.

Экипаж тронулся.

И Париж, мокрый, сияющий, голодный до сплетен, покатился им навстречу.

Глава 14

Право на собственное место

Дом графини де Ларош сиял так, будто собирался не принимать гостей, а судить их.

Высокие окна были залиты золотым светом. У подъезда тянулась вереница экипажей, лошади нетерпеливо били копытами по влажной мостовой, лакеи в тёмно-зелёных ливреях открывали дверцы с отточенной точностью людей, которые за один вечер успевали увидеть больше чужих драм, чем провинциальный священник за год.

Над Парижем наконец разразился дождь.

Он шёл мелкий, плотный, блестел в свете газовых фонарей и превращал улицу в длинное чёрное зеркало, по которому скользили огни, колёса и подолы платьев. В воздухе пахло мокрой каменной пылью, лошадьми, кожей экипажей, угольным дымом и весной, решившей передумать насчёт тепла.

Маргарита сидела напротив Александра и слушала, как дождевые капли дробно стучат по крыше экипажа.

Он не пытался заполнять тишину.

За это она была ему особенно благодарна.

Мужчины часто начинали говорить именно тогда, когда женщине нужно было собраться с мыслями. Советовали успокоиться. Не волноваться. Довериться. Вести себя осторожнее.

Александр просто был рядом.

Высокий, тёмный, слишком красивый в строгом вечернем костюме и слишком внимательный, чтобы не заметить, как она медленно разминает пальцы под перчатками.

— Нервничаете? — спросил он наконец.

— Нет.

— Лжёте.

— Немного.

— В чём именно?

Маргарита посмотрела на него.

— Я не нервничаю. Я заранее раздражена.

Уголок его губ дрогнул.

— Жюлем?

— Им тоже. Но в основном тем, что сегодня мне придётся объяснять очевидное людям, которые считают непонимание признаком высокого положения.

— Вы можете не объяснять.

— Могу.

— Но будете.

— Разумеется.

— Почему?

Она чуть наклонила голову.

— Потому что молчание женщины окружающие слишком часто принимают за согласие. Я не люблю дарить людям ложную уверенность.

Александр протянул руку.

Не настойчиво.

Просто положил ладонь между ними, открыто, предлагая, но не требуя.

Маргарита посмотрела на неё.

На длинные сильные пальцы. На знакомый шрам у основания большого пальца. На руку человека, который умел держать ткань, инструменты, документы, чужую тревогу — и ни разу не попытался удержать её саму силой.

Она вложила свою ладонь в его.

Он сомкнул пальцы.

Тепло проникло даже сквозь перчатки.

— Сегодня они будут смотреть на вас, — сказал Александр.

— Я знаю.

— Нет.

Он слегка сжал её руку.

— Они будут смотреть на нас.

Маргарита замолчала.

В его голосе не было торжественности.

Только факт.

Спокойный.

Надёжный.

И от этого гораздо более серьёзный, чем любое громкое обещание.

— Вы уверены? — спросила она.

— Да.

— Даже если Селина решит поставить вас в центр скандала?

— Особенно тогда.

— Даже если Жюль станет утверждать, что я использую вас ради денег и положения?

— Люди, которые знают меня, поймут, что использовать меня трудно.

Маргарита подняла бровь.

— Какое здоровое самомнение.

— Я стараюсь соответствовать семье.

— Это заметно.

Он улыбнулся.

— А люди, которые не знают меня, всё равно будут думать то, что