Мама, я женюсь! Или уговорим невесту позже - Рина Сивая

— Вы ведь понимаете, — сказал он тихо, — что после Норштайна я уже не могу сделать вид, будто ничего не заметил?

— А я вот могу, — отрезала я.

— Верю. Но не одобряю.

— Твое одобрение я как-нибудь переживу.

— А вот проверку документов – не уверен.

Я мысленно застонала.

Документов у меня, разумеется, не было. Вернее, были, но такие, что любой мало-мальски вменяемый человек понял бы: печать фальшивая, подпись кривая, а имя составлено человеком, который в жизни не покидал стены академии и с трудом ориентировался даже в собственном расписании.

Боевик, похоже, все это отлично понимал и без бумаг.

— Что тебе нужно? — спросила я прямо.

— Уже ведь говорил: правда.

— И только?

— Для начала.

— А потом?

Он улыбнулся еще шире.

— А потом посмотрим, насколько вы будете благоразумны.

Нет, вы посмотрите на этого героя! Стоит, сверкает глазами, шантажирует меня с таким видом, будто оказывает величайшую услугу.

— Ты собираешься этим пользоваться, — медленно проговорила я.

— По полной, — не стал он даже запираться.

Честность в нем, к сожалению, просыпалась исключительно в самые неприятные для меня моменты.

Я переступила с ноги на ногу и огляделась.

Западные ворота действительно были безлюдны. Стена, узкая дорожка вдоль нее, заросший бурьяном откос, редкая тень от зубцов наверху – и ни одной живой души. Даже ветер здесь дул как-то лениво, будто понимал, что у этого места слишком скверный характер.

Прекрасно.

Если уж договариваться словами не получалось, оставались более убедительные аргументы.

Я осторожно поставила саквояж на землю.

Мой визави проследил за этим движением с живейшим интересом.

— О, — сказал он. — А вот это уже тревожно.

— Для тебя – да.

— Вы сейчас что, собираетесь устроить поединок прямо у городских стен?

— А почему нет? Здесь тихо. Никто не ходит. Кричать будешь – никто не оценит.

— Как романтично.

— Ты вчера тоже был настроен удивительно романтично. И чем все кончилось?

— Лично для меня – незабываемым полетом прямо в кусты розалий.

Я сжала кулаки.

Нет, магией я, разумеется, владела лучше. Гораздо лучше. Я легко могла поднять полкладбища, уложить обратно и еще сверху красиво присыпать земелькой. Но в эту минуту мне хотелось не столько творить сложные заклинания, сколько просто влепить кое-кому по физиономии. Руками. От души. Чтобы стало чуть легче жить.

— Последний раз прошу, — сказала я, наступая на него, — отойди от ворот.

— Последний раз настаиваю, — с совершенно неприличным спокойствием отозвался он, — скажите правду.

— Не скажу.

— Тогда не пройдете.

— Вот же...

Я уже приготовилась либо ударить его, либо шарахнуть магией по ногам, либо совместить оба удовольствия, когда воздух над пустой дорогой вдруг прорезал резкий мужской окрик:

— Курсант Стоунхарт!

Парень напротив изменился мгновенно.

Вот только что передо мной стоял нахальный, улыбчивый, невозможно живой раздолбай, а в следующий миг – собранный, прямой, будто струна, уверенный в себе курсант. Плечи расправились. Взгляд стал ясным и холодным. Улыбка исчезла, словно ее и не было. Даже подбородок он вскинул чуть иначе – не вызывающе, а по-военному четко.

Я невольно моргнула.

И, подчиняясь его взгляду, обернулась.

По дороге к нам быстрым шагом шел высокий мужчина в офицерском мундире. Немолодой уже, сухощавый, с лицом, на котором, кажется, с рождения не задерживалось ничего, кроме неудовольствия. Даже издали он производил впечатление человека, способного устыдить одним взглядом, а вторым – отправить копать окопы до старости.

Я чуть не расцвела.

Ну вот.

Сейчас этого придурка начнут отчитывать за флирт на посту, за неподобающий вид, за все сразу. Возможно, даже снимут с караула. Возможно, отправят драить казарму. Возможно, я еще успею пройти, пока его будут распекать.

— У вас три удара сердца, — тихо сказал наглец, не сводя глаз с приближающегося офицера.

Я покосилась на него.

Лицо у него оставалось спокойным, но голос стал жестче.

— Либо вы сейчас говорите мне правду, либо подойдет куратор Доргсан, и тогда разбираться мы будем в менее приятных условиях.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Куратор.

Не просто какой-то там офицер, а его куратор. То есть человек, который имел право задавать вопросы, делать выводы и, что куда хуже, передавать пойманных беглянок обратно туда, откуда они так опрометчиво удирают.

В академию.

Ну уж нет!

Я быстро прикинула шансы.

Против одного курсанта они у меня еще были. Неприятные, шаткие, но были. Я знала, как бить, как отвлекать, как рвануть с места и использовать минутное преимущество.

Против двоих? Против боевика и опытного офицера?

Ноль. Красивый, круглый, издевательский ноль.

Я судорожно искала выход. Солгать? Бесполезно. Бежать? Поздно. Ударить первой? А дальше что? Если нас тут накроет магическим всплеском, на меня не только побег, на меня еще и нападение на военных повесят. Великолепно. Просто превосходно.

— Я...

Слова застряли в горле.

Парень скосил на меня глаза. Совсем чуть-чуть, так, чтобы со стороны казалось, будто он по-прежнему смотрит вперед.

— Если вы мне доверитесь, — произнес он едва слышно, — я могу вытащить нас обоих.

Я уставилась на него, решив, что ослышалась.

Нас обоих?

— Как? — выдохнула я.

— Курсант Стоунхарт, — голос офицера раздался уже совсем рядом, — может, вы объясните мне, почему каждое второе безобразие в этом городе в итоге оказывается подозрительно похожим на вас?

Не успел.

Офицер остановился в нескольких шагах. Вблизи он производил еще более гнетущее впечатление: взгляд у него был таким, будто мир в целом его глубоко разочаровал, а курсанты академии и вовсе стали личным оскорблением.

Гад, который помладше, щелкнул каблуками и вытянулся еще прямее.

— Куратор Доргсан.

— Не радуйтесь так, Стоунхарт. Мне только что сообщили, что вчера ночью кто-то, по описанию чрезвычайно похожий на курсанта боевого факультета, устроил погром в таверне. Разбил два стекла, переломал мебель и оскорбил достопочтенного лорда Элейна.

Я медленно перевела взгляд на своего вчерашнего гостя.

Ах вот оно что! Погром. Стекла. Мебель. Лорд Элейн.

Нет, ну если вдуматься, все звучало вполне в духе этого несносного человека.

Но тот и бровью не повел.

— Мне льстит, куратор, что вы неизменно видите мой почерк