Кровь зимы - Екатерина Насута
Вой стих.
— А… — Кая прикусила губу и посмотрела на остатки строения. — А если я хочу пойти за стену?
Дом?
Какой-то маленький совсем.
Сарай? Но кто складывает сараи из булыжника? Как-то это… чересчур, что ли?
— Ну, если захочешь, кто ж тебе откажет-то? — на неё поглядели сверху вниз и презадумчиво. Пальцы Драгомира упёрлись в подбородок. — Тут твоя воля… но и так пойдём, думаю, скоро… клинком владеешь?
— Ножом.
— Уже хорошо. Мечу учить не стану. Не сейчас. Это дело небыстрое. А начинать — только портить, что есть. Стреляла?
— Случалось.
— По людям?
— Тоже случалось.
— Попадала?
— Нет.
— Плохо. Убивала?
— Нет.
— Ещё хуже. Некоторые не могут. А это лучше знать загодя. Ладно, разберемся. Силу твою надо попробовать, но… время, деточка. Времени нет…
— Потому что волна грядет?
— Подслушала?
— Вы не слишком тихо говорили, — Кае не было совестно. — Что такое волна?
— Волна, гон. Раз в лет двадцать-тридцать случается, что твари сбиваются в стаи и идут. Причем именно волной, когда те, кто там, — Волков мотнул головой, — не способны ужиться рядом, вдруг забывают о вражде. И снежный лось несётся рядом с саблезубом. А следом их догоняют мохноноги. Они и вправду будто лишаются разума. Хотя нет, разума у них нет изначально, но… так обычное зверьё спасается от огня. А эти?
— Ты говорил не про двадцать лет.
— Раз в двадцать — это обычная волна. Признаки есть. Известны. На волну дружины укрепляют. Делают рвы. Засеки. Ледяные лабиринты. Лёд — тоже оружие. Разводят костры. И все-то, кто может держать клинок в руках, выходят на стены.
— А ты выходил?
— Случалось в прошлую. И твой отец тоже не остался дома. Мы с ним не особо ладили, но… врать не буду, что любил его. Однако воином он был славным. В руках сила имелась. А дух был крепче стали. Ты можешь гордиться им.
Кая хотела бы. Но сложно гордиться тем, кого не знаешь. Особенно, когда в памяти — пустота или почти. Какие-то обрывки воспоминаний.
— А маму мою ты знал?
— Да.
— И…
— Потом, девочка, — Волков поднял руку и коснулся волос. — Ты на неё похожа. Даже больше, чем надо бы… поэтому, потом. Я скажу, что знаю. Но знаю не так и много. К тому времени мы жили уже своим домом. Скопины не слишком радовались нашим визитам. Да и в целом…
Он осёкся.
И поморщился.
Тронул голову, чтобы наклониться, упрямо мотнуть ею, будто пытаясь вытрясти что-то изнутри.
— Сплетни пересказывать я не хочу и не буду, — голос его теперь звучал глухо и как-то, задумчиво, что ли. — А правда… кто ж знает-то, что там правда. Но я о другом, девочка. Волна, если так, дело привычное. О ней знают, к ней готовятся. Но вот… в Хрониках упоминают Большую волну. Или же Чёрный гон. Ледяное безумие. Названий много, суть одна. О том, что случилось, много написано, хотя мало кто верит, что так оно и было… тогда обезумело всё зверье, от мала до велика. И хлынуло, и затопило льды окрест…
Он замолчал.
— Тогда-то стена едва не рухнула. И деревянные Бастионы запылали. После уже каменные поставили. А город… город уцелел чудом.
— Ты думаешь, грядет такая волна?
— Снежнорогов здесь аккурат с неё и не видели, не говоря уже об ином зверье. Да и то… есть причины. После.
Снова после?
Но спорить Кая не рискнула, потому что из развалин показался Белогор. И выглядел он… в общем, нехорошо.
— Я вынужден был подать знак, — произнёс он мрачно и взгляд отвёл. — Там…
— Логово?
— Гнездо.
— Что⁈ — Драгомир шагнул вперёд. И Белогор вздохнул, глянул на Каю.
— Не думаю, что ей стоит на это смотреть…
— Стоит, — Кая не собиралась отступать и на всякий случай уцепилась за дядюшку. Странно, больше этот человек её не пугал. И стиснув пальцы на широком запястье, произнесла: — Это… это моя земля. И мои люди. И я имею право знать!
— Видишь, — Драгомир улыбнулся. — Злая. И это хорошо… это очень хорошо. Но, девочка, если…
Гнездо.
Гнезда вьют птицы. Кая знает. Когда она была моложе, то Корноух водил её к Серому дому, высокому, почти как настоящая башня, нелепому и начавшему рассыпаться. Люди бросили его, потому как дом стоял почти вплотную к стене, а она в этой части города не отличалась ни высотой, ни надёжностью.
Зато Серый дом облюбовали птицы.
— Снежанки, — сказал тогда Корноух так, будто это все вот знают и только Кая глупая. — Они перелетают от одного конца земли к другому. А тут останавливаются на отдых. Ненадолго.
Снежанки были крупными, с белыми перьями и серыми ногами.
С кривыми клювами.
Когтями.
И громкими нервными голосами, от которых звенело в ушах. Тогда Корноух притащил их незадолго до заката, и заставил сидеть, не шевелясь, слушая эти птичьи вопли. А потом наступили сумерки. В сумерках снежанки становились слепы и ленивы, погружаясь в какую-то престранную полудрёму. И у Каи с Корноухом получилось свернуть шеи дюжине птиц.
Мясо снежанок было жестким и серым, оно воняло падалью, но давало сытость. И хватило его надолго. Правда, когда они вернулись снова, Серый дом оказался пуст, а стены его затянуло льдом.
Здесь же…
Здесь гнездо устроили в земле.
Гнёзда.
Каменные стены и тяжелая ветка какого-то дерева вместо крыши. Свет, что пробивается тусклый и рассеянный. Душный запах, почти как тот, земляной, который Кая запомнила, но этот вызывает омерзение.
— Зачем ты её притащил? — Звонка перегородила дорогу. От неё несло… плохим.
Очень.
Кая остановилась. А Волков вздохнул и произнёс:
— Девка, не забывай, с кем говоришь. Это княгиня Скопина…