Кровь зимы - Екатерина Насута
А потом зашипела от злости на себя.
— Бегом, бегом… — её тащили сперва за эту вот руку, а она как-то тяжело, неловко переставляла ноги, не падая разве что чудом. А потом Каю, перехватив поперек туловища, закинули на плечо. И плечо впилось в живот, жесткое такое, выдавив воздух и слюну. Кая поспешно сглотнула.
Волков!
Он несся огромными скачками, а пух кружился, превращаясь в метель.
И сколько там того здания было? Не развернуться. Но пух кружился! И расталкивал стены, стирал их, превращая мир в серые пустоши снаружи. И вот уже от него потянуло холодом. И ветер взвыл, швырнул в лицо ледяное крошево, от которого Волков отмахнулся огнем.
И встал.
— Тварь! — вопль его заставил пушинки-льдинки плясать. — Чтоб тебя… я…
Он скинул Каю и дернул за спину.
— Не высовывайся. Постарайся… чтоб вас… сразу надо было спалить эту погань!
Смех.
Он раздался слева.
И справа.
И круговерть не улеглась, но поредела, отступила, позволяя разглядеть смутные фигуры где-то там, как показалось, неимоверно далеко.
— Я вечор в лужках гуляла,
Грусть хотела разогнать…
Нежный женский голос вплетался в вой стужи. И вот уже сама метель поскуливает, точно пытаясь подпевать…
— И цветочков там искала,
Чтобы к милому послать.
Пахло сыростью и льдом, тем самым, знакомым, которому место за стеной, но не в кольце Бастиона. И Кая слышала теперь не только ветер и голос.
Голоса, потому что слова песни подхватили другие. Но куда громче их были удары сердца Волкова.
— Не нашедши я цветочка,
Я домой было пошла
Я с душой унылой.
— Волков! — крик-эхо докатился издалека. Но Драгомир вытянул руку и столп огня взметнулся. Зашипел лёд, запахло отчего-то не водой, но паленым волосом. Вот только пение не стихло. Голоса вились, сплетаясь воедино, вытягивая странную, заунывную мелодию, которую хотелось слушать, но Кая затрясла головой, избавляясь от желания.
— Недалеко от ручья
Вижу там цветочек,
Милый друг, его я сорвала… — первая фигура застыла на границе, за тонким пологом метели. И теперь Кая видела женщину. Высокую. Стройную. Волосы её лежали драгоценным покрывалом…
— Можешь уйти? — Волков не обернулся. — Тропой? Переплут тебя признал. У него дороги… уходи.
— А вы?
— А мы… похороните с почестями. Забирай всех. Бегите в храм… не дома… в храм! Пока не зачистят!
Его пламя не погасло, оно стало ниже, а потом, обернувшись жаром, раскинулось в стороны, отталкивая стену льда. И тех, кто был за ним. И по метели побежали проталины.
Они затягивались стремительно и уже сами давили на пламя, заставляя его отступать к границе.
— Незабудочку срываю,
Чтобы к милому послать… — фраза оборвалась и раздался нежный смех, такой, с переливами.
Жар пульсировал.
— Давай! Иди! Я долго не удержу. Не дури…
Кая поглядела на стену.
На Волкова.
И… и потянулась к перстню, вот только… если она может пройти сама? То, возможно, получится и провести? Если недалеко? Это ведь тоже дорога? И вдвоём они сильнее…
Коснуться.
Представить Белогора. И нить к нему вспыхивает, тянется. Какая короткая. Он рядом. Совсем рядом. Руку протяни… нить прочная, как и сама тропа. И Кая тянет. Шипит, потому что сквозь метель пробиваться тяжело.
Но её нет.
Понимание приходит внезапно. Ни льда, ни метели. Ничего нет. Это просто морок, а морок разбить… стоит так подумать, как раздается сухой треск и метель замирает отпечатком на стекле. Стекло же хрустит и рассыпается с шелестом змеиным…
И у неё получается дотянуться до Белогора. Он горячий, пылает ярко. И это пламя питает её же силы.
Рывок.
Шаг.
И она уже рядом, за спиной.
— Мира⁈ — Белогор оборачивается. — Мира!
И Кая вновь не сразу понимает, что это он к ней обращается.
— Руку, — она хватает его сама, за железную, которая почему-то холодна, пусть ей и надо бы раскалиться. Думать над причинами некогда, и Кая просто дергает, вытаскивая волхва на тропу. — Идём!
Нить держит.
Даже двоих держит, что хорошо. А теперь просто. Снова рывок.
И ещё один шаг.
И спина Волкова вырастает из метели.
— Уходи! — князь оборачивается и выпускает огненную плеть, которая, скользнув над головой Каи, пытается задеть того, кто стоит там, у границы. — Давай… тварь… какая же тварь…
Метель не улеглась. Исчезла, сменившись рыхлым сизоватым туманом. И снова он прятал границы и стены, будто не было ничего — ни развалин, ни сада. И весь мир сузился до этой бесконечной поляны.
Она стояла у своей могилы, женщина с золотыми волосами, с мертвыми глазами. Губы её шевелились, только голоса слышно не было…
— Спина к спине, — рявкнул Волкво. — Девка, раз не ушла, то стой смирно, не вылазь…
И её запихивают между двумя спинами. И те сдавливают да так, что дышать сложно.
— Я… я могу, — Кая не пытается освободиться. — Что я могу?
Вот это правильный вопрос.
— Потяни силу. Позови источник. Если откликнется, то… — Волков даже не обернулся. — А лучше уходи, пока можно…
Земля под ногами вздрагивает и проседает. Камень вдруг становится мягким, и Кая чувствует, как в него погружаются ноги. Медленно, как в болото.
И уже нет камня. Он растекается темной жижей, а под ним, размокая, жижей становится и земля.
Пламя Волкова тотчас устремляется вниз. Жижа вскипает. И снова пахнет сперва волосом, потом и мясом, но ничего не меняется.
Только женщина подходит ближе. Настолько, что виден пушок, укрывающий её лицо.
— Не дари-ка ты мне злато,
Подари мне сам себя[1]…
Она обрывает песню и протягивает руки.
— Иди ко мне, любый мой… позволь обнять тебя… дай поцеловать уста твои сахарные…
При этом её рот раскрылся, и между губами протянулись те же белесые нити. Как будто кто-то пытался зашить этот рот, обрекая женщину на немоту. Но…
— Прижму тебя к груди, к самому сердцу…
За этой женщиной стояла вторая.
И третья.
И четвертая… и там, дальше, земля шевелилась, выдувая пузыри, выпуская…
— Твою же ж мать, Волков!
— Матушку не трогай!
— Да что у тебя тут творится⁈
— Сам охреневаю, не поверишь! — князь и Белогор медленно ступали по кругу, при этом умудряясь не выпускать Каю, и заставляя её тоже поворачиваться. — Не было ничего такого! Не было, я бы заметил!
Крик прозвучал