Кровь зимы - Екатерина Насута

И тварь рассмеялась…

— Хоровод! — она хлопнула в ладоши. — Сестрицы, становитесь в хоровод! Давайте же, покружим добрых молодцев…

— Нельзя дать им собраться, — Белогор остановился.

А золотоволосая, ухватив двух других, потянула их, заставив идти за собой, будто и вправду собирала хоровод.

— Ты куда, голубь, ходил,

Куда, сизый, улетал…[2]

Девичьи голоса ударили по ушам, визгом, воплем. И Волков вздрогнул, пригнулся и зашипел…

— Бей!

Он и сам ударил, огненным хлыстом, вот только девицы отпрянули, и подхватили ещё двоих… в руках Белогора загудело пламя, чтобы выплеснуться хороводу под ноги.

И снова крутанулись твари, взметнулись белые юбки, хлопнув по ногам, а пламя зашипело и увязло в белизне. К хороводу присоединились ещё две.

И ещё…

— Что они делают? — тихо спросила Кая.

— Круг собирают.

— Это… ведьмы?

— Не совсем… тварь подчинила их души, вытянула жизнь, заменив… так, потом! Если выживем, — Волков крутанул рукой, и плеть взвилась, чтобы полоснуть круглолицую пухлую девушку по лицу.

И пламя зашипело.

И девица тоже.

Оскалившись, она рванула к Волкову, но другие не позволили разорвать кольцо из рук.

— Как соберут, то и всю силу объединят. И тогда нам конец… уходи, если сможешь.

Сможет?

Кая не знала.

И перстень молчал. И зверь прижался к ноге. Его рычание отдавалось в мышцы. Кая чувствовала напряженное тело, но… зверь не спасет.

А что спасёт?

То, что под землей. И она присела.

— Ты…

— Не мешай, — Волков оборвал Белогора. — Следи… давай, на счет… считать они не умеют, три семь девять…

— Ко девице ходил,

Я ко красной улетал

По ельничкам, по березничкам…

Кая погрузила руки не в землю — в труху. От камня остались редкие осколки. Белая дрянь обратилась в пепел, но этот пепел норовил прилипнуть к пальцам. И ещё лишал Каю возможности слышать. Отклика не было… а ей нужна земля. Та, жирная и живая.

Та, которая принадлежит Кае.

И Кая ей.

Надо…

Надо докопаться до земли.

Слева щелкнуло и запахло паленым. И справа. И потом одновременно… и снова попеременно. Руки вязли в дерьме, что прорастало на земле Каи. И под слоем пепла обнаружились нити вполне живые. Они были холодными и тонкими, и не рвались…

— Дядя, мне вниз… огня…

Волков не стал отвлекаться. Руку опустел и лицо опалило жаром. Кажется, волосы закрутились, и запахло… мерзко.

— По частому, по белому

По осинничкам…

Кая вскинула голову. Хоровод почти собрался… сколько их? Женщины двигались с нечеловеческой быстротой, и фигуры их превратились в смазанные тени.

Кая воткнула пальцы в раскаленную землю и прикусила губу, чтобы не взвыть от боли.

Горячо!

Не важно. Боль можно перетерпеть. Она умеет. Она справится… надо дотянуться. И рядом ткнулась в ямину костистая лапа гончей.

— Копай! — прошептала Кая. — Давай, быстрее…

Щелчок.

И рев живого огня, которому отвечает рев из глотки нелюдя. Но Кая даже не повернулась. Она разгребала землю, и остатки несгоревших нитей. Те резали пальцы, а сама земля, мелкие камни, осколки чего-то, забивались под ноги, и тоже причиняли боль.

И кожа слезала.

Кровь текла…

Она у неё получилось. Пальцы коснулись другой земли — жирной, той, запах которой она запомнила. И Кая уловила теплый и сонный отклик. И свет ощутила, который потянулся навстречу, чтобы обнять, успокоить. Но он столкнулся с зимой и тем, другим… и загудел, возмущённо да зло.

А потом…

Потом она позволила свету войти в своё тело, хотя это тоже оказалось неприятно. Кровь внутри стала горячей. И кожа. И кости. И… сила наполнила её до краёв.

Почти.

Там, внутри, было место, которое сила тронула и отступила. И снова тронула, и вновь отступила, откатилась, оставив пустым. А пустота эта, разбуженная прикосновением света, потянулась вовне, впитывая, втягивая холод зимы.

Замутило.

Кая сглотнула слюну. И… и холод никуда не делся. Он был в Кае, как был и свет. Разве возможно подобное? Или… пускай.

Сейчас не важно.

Сейчас важно другое… и холода, и света в ней слишком много. И Кая не удержит.

— Теперь я, — Кая распрямилась и Волков с Белогором расступились, дав ей дорогу. — Уходите…

Это она сказала хороводу, который кружил да вьюжил, да менял пространство, готовясь открыть дорогу кому-то или чему-то…

Не важно.

Движение замедлилось. А потом в сторону Каи понеслась волна силы, свирепой, зимней, которая смяла выросшую на её пути огненную стену. Пускай. Кая вытянула руку и волна впиталась в раскрытую ладонь, ушла внутрь и давление стало почти невыносимым.

Свет вскипел, требуя свободы.

— Уходите, — повторила Кая. — Это моя земля! И мой дом!

И свет, напоенный силой льда, всё же вырвался, выплеснулся, покатился волной, накрывая тварей.

Кая услышала крик.

И вой. Гортанный низкий голос. Он раздавался сразу и отовсюду, и свет тоже его слышал.

Свет чуял.

Свет… стремился. И летел. Его было много и в то же время мало, потому что в какой-то момент свет стал гаснуть, но тогда Кая потянула к себе лёд. Она плохо понимала, что делает, просто чувствовала, что так будет правильно. И сила, послушная её воле, словно её собственная, устремилась к ней.

Разве возможно такое?

Чтобы лёд и огонь… огонь и лед… чтобы вместе? Чтобы одно питало другое? И… кожа Каи вспыхнула белым пламенем. И руки. И волосы. И сама она, а следом и земля под ногами. И эта новая, злая сила покатилась во все стороны, стирая чужое.

И Кая успела услышать, как гаснет голос… а вот что он пел — не разобрала. Хотела, честно, но не вышло. Белое пламя было громким.

А потом Кая и вовсе упала.

[1] «Я вечор в лужках гуляла…» известна как народная песня, однако текст восходит к стихотворению «Незабудочки» русского поэта и переводчика Г. А. Хованского

[2] Народная песня, Самарская обл. Запись О. Любавиной

Глава 32

— Закрой глаза, — мамин голос донесся издалека, и Кая закрыла. — Слушай… слышишь?

Крик.

И вой. Далёкий такой…

И страшный. Кая ныряет под толстое пуховое одеяло, она зарывается с головой, но всё равно продолжает прислушиваться к тому, что происходит вовне.

— Это ветер? — шепчет она.

— Ветер.

— Папа говорит, что ветра не могут проникнуть в Бастион.

— Могут. Ветер — это воздух, его не остановить каменной