Сон-да-Ветер - Александра Глазкина

— Да, очень, — отвечаю я, и на лице Мэй появляется уже знакомая мне по беседам с лекарем настороженность. Так бывает всегда, когда меня просят вспомнить о чем-нибудь. — Это… это связано с нашим свадебным обрядом. Мы обменялись ожерельями, когда поженились.

— Вот как, — осторожно говорит Мэй и усаживается на краешек моей постели, — а Вы помните, где и когда был этот обряд?

— Нет… — я медлю, — это было на острове, помню, что там очень красиво. И все.

Мэй разочарованно вздыхает, но тут же встает, как ни в чем не бывало и отвечает нарочито небрежно:

— Что ж, миссис Бауэр, замечательно, что память все же возвращается к Вам, пусть и по чуть-чуть. Это даже хорошо, что нашлась вещь, которая поможет Вам в этом! Отдыхайте. Как только я узнаю, когда Вам можно будет повидаться с мужем, я тут же Вам сообщу!

Она уходит, а я закрываю глаза, с трепетом вспоминая наши клятвы, которые мы с Мико давали, стоя на ступенях храма Сомнии. Интересно, каким богам молятся здесь? И смогу ли я хранить верность лунной богине, не выглядя при этом умалишенной? Я понимаю, что хочу увидеть Мико не только потому, что соскучилась, но и затем, чтобы понять: что мне говорить и как держаться. Он — единственный, с кем связывает меня история моего мира, и от этого кажется еще более родным и близким.

В коридоре звучат легкие торопливые шаги, и вновь появляется сияющая Мэй:

— Все в порядке! Сейчас его привезут к Вам!

Привезут? И только когда открывается нараспашку дверь, я понимаю, что имела в виду Мэй. Плечистый коренастый мужчина в белом, как у Мэй, одеянии толкает перед собой кресло, в котором, вцепившись в подлокотники, сидит Мико. У меня замирает сердце. Я не видела Мико больше двух недель, поскольку лекари настаивали на том, что ему положен особый, целительный сон. Мне ли не знать силу снов, и я вынуждена была смириться со столь долгой разлукой. Но как же он изменился за это время! Он такой худой и бледный, а в глазах столько сдерживаемой боли, что я закусываю губу, чтобы не расплакаться.

Кресло подвозят к моей кровати, и Мэй с мужчиной удаляются, оставляя нас одних. Мико улыбается робко и тянет ко мне исхудалую руку:

— Нира, любимая моя! Как же я соскучился!

И вот тогда я обнимаю его за шею и даю волю слезам.

МИКО

Странно видеть Ниру не в окружении безделушек нашего дома на острове и не среди степных просторов, а здесь, в больничной палате. Но, к удивлению и радости, отмечаю, что вид у нее прекрасный, как и прежде. Да, ее кожа немного посветлела, но глаза все также сияют родниковой голубизной, пышные волосы струятся по плечам. Живот ее заметно вырос, а груди налились, что вызывает во мне стремительное, хоть и совершенно неуместное сейчас желание.

— Ты прекрасна! — шепчу я, покрывая ее нежное лицо поцелуями.

А когда отстраняюсь, вижу в ее взгляде жалость. Да, мне пока похвастаться нечем.

— Как ты? — спрашиваю я. — Прости, что меня не было рядом в первые дни. Как видишь, переход отнял мою силу. Как тебе мой мир?

— Мне нравится этот мир, — тихо говорит Нира, когда первые слезы, поцелуи и признания остаются позади.

— Нравится? — улыбаюсь я. — Ты же еще ничего не видела, кроме больницы!

— Я видела нашего ребенка! — восклицает она. — В магическом зеркале, которое передает изображение прямо из моего живота!

Должно быть, она говорит про узи. Такая наивная! Только сейчас я понимаю, на что обрек свою неискушенную жену, притащив сюда. Мне, пожалуй, легче было привыкнуть к живым стихиям и летающим снам, чем ей теперь — к достижениям технического прогресса! Да, пожалуй, с выводами про себя как про руководителя я поторопился. Тут бы собственной жене помочь освоиться!

— Послушай, — говорю я Нире, — это очень-очень важно! Я уже знаю, что официально тебя считают потерявшей память. Пожалуйста, притворяйся такой и дальше! Никто, слышишь, никто не должен знать, откуда ты появилась и о твоем мире!

— Да, я понимаю, — тихо говорит она. — Правда, я уже сказала Мэй, что помню нашу свадьбу, когда хотела получить назад ожерелье. Но я сказала только, что это было на красивом острове, и все!

— Ты — умничка! — я осторожно целую Ниру, а сам лихорадочно прокручиваю в голове, как бы обезопасить ее от журналистов.

Меня заверили, что клинику надежно охраняют, но с охотников за сенсацией станется пробраться даже в подобное заведение! А уехать мы пока не можем…

Нежная ладошка осторожно опускается на стихийный амулет, который нынче утром я вернул себе, и я невольно вздрагиваю. А Нира спрашивает бесхитростно:

— Ты и здесь будешь повелевать ветрами?

— Нет, — отвечаю я, сдерживая поток, который неожиданно поднимается внутри, — нет, здесь волшебство не действует. Я просто дождусь и уберу его в надежное место, чтобы ничего не вышло.

А Нира продолжает осторожно гладить меня по груди, плечам и шее. В ее прикосновениях сейчас нет ничего возбуждающего, лишь нежность и… жалость? Только сейчас я понимаю, что представляю собой не самое приятное зрелище, и по коже идет озноб. А что, если я теперь навсегда останусь калекой, несмотря на заверения врачей? Каково будет Нире? О чем я думал, когда рисковал? Если бы мы остались, я вернул бы Бризу силу, вернул только за одну надежду, что с Нирой и ребенком все будет в порядке! Но что уж теперь!

— Что с тобой? — тихо спрашивает Нира, и я не решаюсь лгать ей.

— Врачи говорят, что мои кости истончились и не выдерживают груз тела. Но обещают, что со временем все восстановится, и я вновь смогу ходить.

— Ходить? Только ходить?

Все-то она понимает, моя мудрая женушка!

— В моем мире люди не летают сами, Нира, — тихо отвечаю я, вновь чувствуя, как внутри скручивается тугой узел. — Я привыкну!

— Ты жалеешь? — спрашивает она.

— Нет. Поверь мне, за пределами этой больницы нас ждет большой и прекрасный мир. У нас будет светлый просторный дом. Наш ребенок вырастет, не рискуя стать заложником нелепых традиций…

— Девочка.

— Что?

— Мне сказали, что у нас будет девочка, — светло улыбается она.

И столько в этой улыбке сдержанного сияния, столько тихой радости, что все мои сомнения мгновенно улетучиваются. Я вновь обнимаю Ниру, и мы сидим, прижавшись друг к другу, слушая размеренный шелест дождя за окном. Отто разберется с назойливыми репортерами. Я встану на ноги. И выдержу разговор