Молчание нимфы и мечты орка - Лина Ровак

— Я советую тебе перестать давить. Она не готова принять тебя ни как врага, ни как покровителя, ни как кого бы то ни было ещё. Ей нужно время. Пространство. Тишина. Сейчас, каждый твой визит, это напоминание о том, что она в плену. Дай ей забыть об этом хоть ненадолго. Дай ей освоиться. Пусть еду приносит Гарра, она хотя бы женщина, и от неё не исходит угроза. Пусть стража не заглядывает в покои без нужды. Пусть у неё будет иллюзия, что она не в тюрьме, а… — шаман замялся, подбирая слово — В гостях.

— В гостях, — повторил Король с мрачной усмешкой — С браслетом на руке и засовом на двери.

— Иллюзия, — повторил Грун — Но иногда иллюзия это всё, что у нас есть.

Совет закончился ничем, но слова шамана засели в голове Гор'таха, как заноза.

Он не привык бездействовать. Вся его жизнь была чередой действий: быстрых, решительных, часто жестоких. Он брал то, что хотел, и уничтожал то, что мешало. Ожидание было для него синонимом слабости.

Но сейчас слабым выглядел как раз он.

Вечером, вместо того чтобы подниматься в восточную башню, он остался в своих покоях. Сидел у камина, смотрел на огонь и думал. Думал о том, что сказал Грун. Думал о том, что сказала Гарра нимфе: о волчьей яме, об отце, о слезах, которые он прятал от всех.

Он почти никогда не вспоминал детство. Это было бесполезно и больно. Как ковырять старую рану, которая давно затянулась грубой коркой. Но сейчас воспоминания лезли сами, непрошеные, липкие.

Яма. Темнота. Глаза волков, горящие в этой темноте, как угли. Ему десять лет, и он стоит, прижавшись спиной к земляной стене, сжимая в руке обломок кости. Обломок был единственным оружием, которое ему оставили. Отец смотрит сверху, и в его глазах нет ничего. Ни страха, ни надежды, ни любви. Только холодный, оценивающий интерес исследователя, наблюдающего за лабораторной крысой.

«Выживешь — станешь моим наследником. Сдохнешь — значит, такова твоя судьба».

Он выжил. Выполз из ямы на рассвете, покрытый своей и волчьей кровью. Отец кивнул и ушёл, так и не сказав ни слова. А маленький Гор'тах стоял и смотрел ему вслед, и что-то в нём сломалось в тот момент. Или, наоборот, закалилось. Он так и не понял.

С тех пор он не позволял себе слабости. Ни разу. Ни на секунду.

Почему же сейчас, глядя на огонь, он чувствовал себя тем самым мальчиком из ямы?

Потому что она тоже была в яме. Не в волчьей. В каменной, с окном и кроватью, но всё равно в яме. И он был тем, кто смотрел сверху.

Осознание этого обожгло, как пощёчина.

Гор'тах встал и подошёл к окну. Его покои находились в главной башне, выше всех остальных. Отсюда открывался вид на горы, что он показывал на карте. Сейчас их вершины тонули в сумерках, и только снежные шапки ещё светились в последних лучах заходящего солнца.

Где-то там, на востоке, её Роща. Её дом. Её мир, из которого её вырвали и бросили сюда.

Он вдруг представил, что чувствовала она. Не гордость, не презрение, не страх, а тоску. Такую глубокую, такую всепоглощающую тоску по дому, которая перекрывает даже голод. Тоску, ради которой можно отказаться от еды просто потому, что еда здесь не имеет вкуса дома.

Он знал это чувство. В детстве, в первые месяцы после смерти кормилицы, единственного существа, которое любило его, он тоже не хотел есть. Еда казалась пресной, вода горькой, а сон пустым, лишённым сновидений.

Но он справился. Заставил себя есть, пить, жить.

Справится ли она?

В дверь постучали.

— Войдите, — бросил он, не оборачиваясь.

Вошёл слуга. Молодой орк, один из тех, кого приставили к восточной башне.

— Повелитель, — начал он, запинаясь — Я пришёл доложить. О пленнице.

Гор'тах резко обернулся.

— Что с ней?

— Ничего плохого, повелитель! — поспешно добавил слуга — Просто… Трава. Та, что принесла Гарра. Звёздчатка. Её стало меньше.

Король нахмурился.

— Меньше?

— Я пересчитывал клубни утром и вечером, как вы приказали. Утром было восемь. Вечером семь.

Гор'тах почувствовал, как внутри что-то отпустило. Тугая пружина где-то, которую он даже не замечал. Она ела. Тайком, скрывая от стражи, но ела. Значит, не всё потеряно. Значит, она хотела жить, просто не хотела показывать этого.

— Хорошо, — сказал он, и голос прозвучал почти спокойно — Продолжай считать. Но делай это незаметно. Если она поймёт, что мы следим за каждым клубнем, она перестанет есть совсем.

— Да, повелитель.

Слуга поклонился и вышел.

Гор'тах снова повернулся к окну. На губах сама собой появилась усмешка. Кривая, недоверчивая, но всё-таки усмешка.

Она его переиграла.

Притворялась слабой, умирающей. А сама потихоньку ела по ночам, как мышь, что таскает крошки из-под носа кота. Это было умно. Это было достойно уважения.

И это давало ему надежду.

Он всё ещё не знал, как растопить лёд между ними. Не знал, заговорит ли она когда-нибудь. Не знал, услышит ли её пение хотя бы раз в жизни.

Но она была жива. Она боролась. И пока она боролась, у него тоже был смысл бороться.

Он отошёл от окна и направился к двери, но не в восточную башню, туда он обещал себе не ходить сегодня. Вместо этого он спустился в кухню, чем изрядно перепугал поваров, и лично проследил за тем, чтобы в корзину для нимфы положили самые свежие коренья и самые чистые плоды.

— И добавьте ещё цветов, — бросил он напоследок — Тех, что пахнут лесом. Она любит запах леса.

Повара переглянулись, но переспрашивать не рискнули.

А король вернулся в свои покои и впервые за много дней уснул спокойно.

На десятый день Лиара начала изучать браслет.

Не просто смотреть на него с бессильной ненавистью — этому она предавалась в первые дни достаточно, чтобы понять бесплодность такого занятия, — а именно изучать. Методично, холодно, как исследователь, а не как жертва.

Она сидела на кровати, скрестив ноги, и вертела запястье перед глазами, ловя скупой дневной свет, падающий из окна. Металл был тёмным, матовым, без единого намёка на блеск. Он не был похож ни на железо, ни на серебро, ни на какой-либо другой металл, который она знала. Возможно, это был сплав. Возможно, нечто иное, созданное магией, а не кузнечным молотом.

На ощупь браслет был гладким, но не холодным. Это удивляло больше всего. Металл должен быть холодным. Особенно в