Запретная ведьма предводителя драконов - Анна Сил

Я хотел мира.

Но мир всегда умирает первым.

Совет уже собирался.

А я впервые за много лет боялся, что встану не на ту сторону.

Зал Совета обдал меня холодом — тяжёлым, как сталь после ковки.

Внутри гудели голоса, шепоты, обрывки фраз.

Когда я вошёл, шум стих.

Все повернулись. Все ждали.

Во главе стола стоял лорд Морвенн — отец Лайрисы, человек, умеющий делать из слов оружие.

Он поклонился, как того требовал этикет, но в его жесте не было ни почтения, ни покорности.

— Милорд, — произнес он, — Совету доставлены тревожные вести с запада.

— Я в курсе, — ответил я.

— Позвольте уточнить. Пограничный гарнизон уничтожен. Следов оружия нет. Только выжженная земля.

Он выдержал паузу, давая словам осесть.

— Солдаты говорят об огне без пепла.

Ропот прошел по рядам.

— Ведьмин огонь, — бросил кто-то.

— Только ведьмы умеют сжигать камень, — добавил другой.

Морвенн не стал их останавливать. Он знал цену слухам — иногда они делают то, что не под силу армии.

— Совет требует мер, — продолжил он. — Ведьмы под нашей крышей, и народ тревожится. Пока они здесь, тревога растет.

Я выпрямился.

— Ведьмы прибыли по решению Совета, лорд Морвенн. Вашей подписи под приглашением я не забыл.

— Тогда я защищал политическую необходимость, — холодно ответил он. — Сегодня я защищаю безопасность.

Тишина натянулась, как струна.

Я видел в глазах старейшин — они уже склоняются к Морвенну.

Им нужно действие.

Им нужно, чтобы я показал силу.

— Если вы прикажете задержать ведьм, — сказал один из советников, — это успокоит народ.

— Если я прикажу задержать послов, которых сам пригласил, — ответил я, — это разрушит доверие домов, что смотрят на нас.

Морвенн усмехнулся едва заметно.

— Народ не думает о дипломатии, милорд. Народ видит страх и ждёт, кто поставит точку.

— Я поставлю, — произнёс я. — Но не на основании слухов.

Он наклонил голову, будто признавая моё слово. Но в его взгляде оставалось то, что я знал слишком хорошо — он никогда не спорит, если уверен, что выиграет позже.

Двери открылись, и в зал вошла Лайриса.

Она не должна была присутствовать — Совет редко позволял женщинам занимать место за столом.

Но вошла она так, будто имела на это право: ровная осанка, холодное спокойствие, шаги без тени колебания.

— Прошу прощения, милорды, — её голос был мягким, но заставил всех обернуться. — Я не хотела прерывать обсуждение, однако новости о решениях Совета разносятся быстрее, чем приказы.

Лорд Морвенн чуть сдвинул кресло, уступая дочери место рядом.

Никто не возразил — даже те, кто ещё минуту назад спорил со мной.

— Мы обсуждаем меры предосторожности, — сказал Морвенн. — Вопрос касается и твоего союза.

— Я понимаю, — кивнула она. — И именно поэтому считаю, что резкие действия сейчас будут ошибкой.

Она обвела взглядом Совет — без вызова, с идеальной вежливостью:

— Если мы схватим ведьм в день, когда весь мир празднует союз, мы сами признаем его слабость. Народ не поймёт, а другие дома воспользуются.

Я уловил, как несколько советников переглянулись.

Вот оно.

Совету нужен был не приговор и не возмездие — им нужно время. Предлог, чтобы решить, кого обвинить, не рискуя властью.

— Один день, — сказала Лайриса, обращаясь ко мне. — Только день. Пусть ведьмы останутся под наблюдением, пока Совет проверит сведения. Мы покажем, что действуем хладнокровно — не из страха, а из расчёта.

Я смотрел на неё.

Она не просила — утверждала.

И Совет кивал, потому что им это было нужно: не решение, а видимость порядка.

Я выдохнул.

— Один день, — повторил я, но уже иначе. — Для проверки, не для приговора. Ведь они прибыли по соглашению.

Морвенн чуть приподнял бровь, будто хотел возразить, но промолчал.

Он знал: я подписываю не приказ, а отсрочку.

Писец склонился над бумагой.

Перо шуршало по пергаменту, чертя линии, в которых каждый слышал свое — кто-то компромисс, кто-то слабость, кто-то надежду.

Когда Совет поднялся, стулья заскрипели, и зал быстро опустел.

Морвенн ушёл последним — кивком обозначив, что разговор между мной и его дочерью можно считать неофициальным.

Двери закрылись.

Тишина в зале стала гуще.

Лайриса осталась у окна. Пальцы касались подоконника, будто вычерчивали линии на холодном камне.

— Ты поступил правильно, — произнесла она спокойно. — Иногда удержать меч труднее, чем обнажить его.

— Это не решение, — ответил я. — Это отсрочка.

— Иногда отсрочка — единственное, что спасает власть от позора.

Мы смотрели друг на друга, и между словами зияло всё то, что нельзя было назвать.

— Совет будет доволен. Народ — тоже. У нас появился день. Используй его мудро.

Она подошла ближе, чем обычно — шаг, ещё один. Между нами остался только воздух, натянутый, как струна.

— Совет ждёт наследника, — произнесла она тихо, глядя прямо в глаза.

— Я в курсе, — ответил я, стараясь не выдать усталость.

— Тогда не заставляй их ждать, — её голос стал мягче, почти ласковым. — Сегодня у нас редкая ночь без свидетелей, без печатей и клятв. Пусть она принесёт хоть что-то, кроме тревог.

Она подняла руку — едва коснулась моего воротника, расправляя несуществующую складку. Пальцы скользнули по коже чуть дольше, чем требовал этикет.

— Мир можно удержать разными способами, Кайрен. Иногда — тёплыми, — её дыхание коснулось шеи, и всё в этом движении было расчетом, но тело всё равно отозвалось.

Я не двинулся.

Не сразу.

Она ждала — не взгляда, не слова, только шага.

Шага, который сделал бы меня частью ее жизни. Совета. И долга.

— Решай, — сказала Лайриса почти беззвучно. — Власть — это тоже выбор.

Она шагнула к двери, не дождавшись ответа.

На пороге обернулась через плечо:

— Если передумаешь — я не запру.

Дверь закрылась.

Огонь в камине вспыхнул ярче, пламя всегда требует плату.

Ночь не спала вместе со мной.

Огонь в камине почти погас — остались только красные угли, слабые, упрямые. Я сидел перед ними не двигаясь. В такие моменты замок казался слишком большим, а тело — слишком тесным для мыслей, что не помещались внутри.

Лайриса сказала всё верно.

Союз. Наследник. Порядок.

Всё звучало разумно. Слишком разумно.

Я провёл рукой по лицу. Кожа была горячей — не от жара, а от того, что я слишком долго держал себя в руках.

Селин.

Имя вернулось само.

Я не звал его.

Я вообще давно перестал произносить его вслух. Думал, что убрал её глубоко.

Закрыл память камнем. Похоронил.

Но сейчас её