Демон моих снов - Kris Bler

Лив сжала её руку крепче.

— А если это неправда? Если он просто ждёт?

— Тогда почему он молчит? — голос Мораны дрогнул. — Почему он не пришёл, когда я звала его? Почему он не говорит со мной? Я кричала в пустоту, Лив. Я стояла посреди поля и кричала, пока не сорвала голос. И никто не ответил.

Лив не знала, что ответить. Она просто сидела рядом, держа сестру за руку, и чувствовала, как та дрожит. Не от холода — хотя в доме было холодно. От чего-то другого.

— Может быть, он не может, — сказала она наконец. — Может быть, у него есть причина.

Морана подняла голову и посмотрела на неё.

— Какая причина может быть сильнее, чем нужда? Я нуждалась в нём. Я звала его. Я прошла через лес одна, чтобы найти его. И его не было.

Лив не ответила. Она только обняла сестру и прошептала:

— Мы что-нибудь придумаем. Вместе.

Они сидели так долго, пока огонь в очаге не начал угасать. Последние угли догорали, и комната погружалась в серый сумрак. Лив первой отстранилась и посмотрела на пустую полку.

— Морана, — сказала она, и голос её стал тише, — у нас почти нет муки. И дрова на исходе.

Морана подняла голову, оглядывая дом. Холод уже проникал сквозь стены, и воздух был сырым. Она видела, как изо рта вырывается пар.

— Я знаю. Я подумаю, что делать.

--

На следующее утро она собрала оставшиеся мамины эликсиры.

Она перебирала их, глядя на пузырьки, и чувствовала, как внутри поднимается холод. Не ледяной — свинцовый. Тот, что приходит, когда ты понимаешь: надеяться больше не на что. Надо действовать. Она не знала, сколько они протянут. Мука почти кончилась, дрова тоже, зима стояла у порога, и она не могла позволить себе прятаться от мира.

Она взяла корзину и пошла на базар.

--

Базар гудел голосами и запахами.

Торговцы выкрикивали товары, покупатели щупали ткани, торговались за мясо и овощи. Пахло свежим хлебом, копчёной рыбой, пряностями. От этих запахов желудок Мораны сжался — она не ела со вчерашнего утра. Она нашла свободное место на краю ряда, положила пузырьки на тряпицу и села рядом.

Она ждала.

Через некоторое время подошла первая покупательница — женщина с уставшим лицом и потёртой шалью. Она остановилась, посмотрела на пузырьки, перевела взгляд на Морану и замерла.

— Ты... та, что была на суде? — спросила она, и голос её дрогнул.

Морана сжала пальцы. Приготовилась к тому, что сейчас прозвучит.

— Я торгую настойками. Как моя мать.

Женщина помедлила, оглянулась на прохожих, потом быстро взяла пузырёк, сунула монету в руку и ушла, не сказав больше ни слова. Монета была холодной. Пузырёк был тёплым — она держала его в ладони всё утро.

Морана смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри закипает горечь.

Следующая покупательница не подошла вовсе. Она посмотрела на Морану, что-то прошептала соседке, и та передёрнула плечами.

— Ты слышала, кто это? — донеслось до Мораны. — Её чуть не сожгли. Говорят, она видела демона.

Морана опустила голову, глядя на свои руки. Руки, которые рисовали его. Руки, которые держали мать, когда та уходила. Руки, которые теперь сжимали горсть монет и не знали, на сколько дней этого хватит.

Она хотела уйти. Она хотела просто собрать пузырьки и уйти, спрятаться в доме и не выходить. Но она вспомнила пустые полки, холодный очаг, испуганные глаза Лив и осталась.

Кто-то всё же подходил. Покупали по одному пузырьку, торопливо, почти не глядя. Но каждый раз она чувствовала на себе взгляды — колючие, настороженные, пропитанные страхом. Она была прокажённой. Она была ведьмой, которую помиловали. И они не знали, что с ней делать — то ли бояться, то ли делать вид, что её не существует.

И вдруг, когда она уже почти собралась уходить, к прилавку подошла грузная торговка, которая торговала тканями по соседству.

— Ты, — сказала она, глядя на Морану холодно. — Ты что здесь делаешь?

Морана подняла голову.

— Я продаю настойки.

— Ведьмам здесь не место, — сказала торговка громко, чтобы услышали другие. — Мы не хотим, чтобы ты портила товар своим присутствием.

Первый снег выпал внезапно.

Морана проснулась от холода, который проникал сквозь щели в стенах. Она открыла глаза и увидела, что за окном всё было белым — тихим, безмолвным, чужим. Снег лежал на крышах, на ветках деревьев, на узкой тропинке, ведущей в лес. Мир стал другим за одну ночь.

Она села на постели и почувствовала, как холод сковывает тело. Пальцы на ногах онемели. Она подошла к окну и прикоснулась к стеклу — оно было ледяным. Дыхание оставило на нём белое облачко, которое медленно растаяло.

— Зима, — прошептала она. Голос дрогнул. От понимания: они не готовы.

Она спустилась вниз. В доме было холодно, и очаг почти погас. Угли давали только слабый, умирающий свет. Лив сидела за столом, закутанная в старый плед, и смотрела на пустую полку, где раньше стояли травяные сборы матери. Она кашляла — тихо, надрывно. Кашель был сухим, рвущим — такой не проходит сам.

— Лив, — сказала Морана, подходя к ней. — Ты простудилась?

Лив подняла голову. Лицо бледное, глаза запали. Под глазами залегли тени — синеватые, почти чёрные.

— Я просто замёрзла, — сказала она, улыбнувшись, но улыбка была слабой, почти неживой.

Морана села рядом и взяла её за руку. Пальцы Лив были ледяными. И влажными — от пота, хотя в доме было холодно. Она чувствовала, как та дрожит, как кожа стала холоднее обычного.

— Это страшно, Лив. Ты горишь, хотя в доме ледяной холод. Твои пальцы влажные. Ты кашляешь уже несколько дней, и кашель становится только глубже. Я вижу, что ты не здорова. И я не хочу снова сидеть и смотреть, как кто-то, кого я люблю, угасает у меня на глазах.

Лив покачала головой.

— Я просто устала. И замёрзла. Это не то, что было с мамой.

— Ты не знаешь этого. И я не знаю. Но я знаю одно: я не могу потерять и тебя тоже.

Морана сжала её руку и почувствовала, как внутри поднимается страх. Глухой. Уже знакомый. Она повторяла путь матери. Те же слова. Тот же взгляд. То же упрямое «я в порядке», когда всё рушится. И Морана знала, чем это закончилось в прошлый раз.

Она поднялась, подбросила дров в очаг и поставила греться воду. Руки двигались