Демон моих снов - Kris Bler

--

Дом встретил её тишиной. Но это была другая тишина — живая, тёплая, пахнущая травами и дымом. Лив сидела на лавке у окна и, увидев её, вскочила. Так резко, что опрокинула корзину с шерстью.

— Морана...

Она шагнула к ней и обняла так крепко, что Морана почувствовала, как дрожит сестра. Мелкой, частой дрожью.

— Я думала, они убьют тебя, — прошептала Лив. Голос сорвался на последнем слове.

— Я здесь. Я вернулась.

Из комнаты вышла мать. Она была бледной и выглядела старше, чем несколько дней назад. Болезнь не уходила — она просто ждала. Но когда она увидела Морану, она улыбнулась. Улыбка была слабой, но настоящей.

— Дочка...

Морана шагнула к ней и обняла. Осторожно, боясь сделать больно. Тело матери было хрупким, почти невесомым.

— Я дома. Всё позади.

Она чувствовала тепло рук матери, слышала её дыхание. Неровное, с присвистом. Каждый вдох давался ей с трудом. Но в груди пульсировала пустота — там, где раньше был его голос. Там, где он жил эти три дня в подвале. Там, где он обещал рассказать ей всё.

Она не знала, вернётся ли он. Не знала, захочет ли он возвращаться к той, кто отреклась от него перед целым городом.

--

Дни тянулись медленно.

Морана пыталась жить как раньше. Она вставала, помогала матери по дому, сидела с Лив у очага, даже выходила на улицу — но всё было не так. Город казался чужим. Люди смотрели на неё с опаской, отводили глаза, перешёптывались за спиной. А в груди пульсировала тишина. Плоская. Безжизненная.

Она больше не рисовала.

Первые два дня она даже не прикасалась к углю. Она смотрела на чистый лист пергамента, но рука не поднималась. Она боялась, что если начнёт рисовать — ничего не выйдет. Что линии будут пустыми. Что он ушёл навсегда.

Лив заметила это.

— Ты перестала рисовать, — сказала она однажды вечером, когда они сидели вдвоём. В очаге догорал огонь, и тени плясали на стенах — но теперь они были просто тенями.

Морана не ответила.

— Ты скучаешь по нему?

Морана подняла голову. Вопрос ударил точнее, чем она ожидала.

— По кому?

— По тому, кого ты видела во сне. Ты шепчешь его имя. Я слышала. Ночью. Ты звала его — и просыпалась от собственного голоса.

Морана сжала пальцы в кулак. Старые ранки от ногтей ещё не зажили — она почувствовала, как одна из них открылась.

— Я не знаю, скучаю ли я. Я просто... не могу дышать, когда его нет. Это другое.

Лив долго молчала, глядя на неё. Потом тихо сказала:

— Ты боишься, что он не вернётся.

— Я боюсь, что связь не восстановится. Я произнесла эти слова — и теперь внутри тишина. Я не чувствую его. А он не чувствует меня. Я сделала то, что он просил, но, кажется, потеряла его по-настоящему.

Лив накрыла её руку своей. Ладонь была тёплой и немного влажной — она только что мыла посуду.

— Ты не потеряла. Ты же говоришь — тишина, а не пустота. Значит, он там.

Морана подняла глаза. В них стояли слёзы — не горя, а странной, обречённой благодарности.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что если бы он хотел уйти — ты бы не сидела здесь и не ждала его.

--

На третью ночь она проснулась от странного ощущения. Не от звука — от его отсутствия. Весь дом замер, даже ветер за окном стих.

Она открыла глаза. В мансарде было темно, но ей казалось, что кто-то стоит у её кровати. Она не видела его, но чувствовала знакомый холод. Тот самый. Его холод. Слабый, почти неощутимый — но он был.

— Ты здесь? — прошептала она.

Тишина.

Она села на постели, вглядываясь в темноту. Никого. Только старые тени в углах, только половицы, которые не скрипели.

Она уже хотела снова лечь, когда заметила на столе что-то. Она подошла ближе и увидела — на чистом листе пергамента проступала тонкая, почти невидимая линия. Не нарисованная — проступившая.

Она не рисовала её. Но она была здесь.

Уголь, лежащий рядом, был сдвинут. Совсем чуть-чуть — но она помнила, как оставила его.

Морана провела пальцем по линии — она была тёплой. Не нагретой — именно тёплой. Живой.

— Ты вернулся, — прошептала она. И в этот раз это был не вопрос.

Ответа не было. Но теперь ей и не нужны были слова.

--

На следующее утро она подошла к столу и взяла уголь.

Она не знала, что нарисует. Она просто позволила руке вести себя. Как раньше. Как в те ночи, когда он ещё говорил с ней.

Она поднялась на мансарду.

На этот раз она не ждала знака. Не ждала, что он поведёт её руку. Она просто взяла уголь и начала рисовать — не его, а то, что она знала: поле, лес, тропинку, ведущую к месту их встречи. Рука двигалась сама — уверенно, без колебаний.

Она рисовала долго, пока на бумаге не проступил путь. Тот самый путь, который она видела во сне и который теперь, она чувствовала, существовал на самом деле. Не просто существовал — ждал. Каждая линия была не просто следом угля, а обещанием. Там, в конце этого пути, что-то было.

Она отложила уголь и посмотрела на рисунок. Он был живым, почти настоящим. Линии тянулись вперёд, зовущие за собой.

Она чувствовала, что он там, на другом конце этого пути. Он ждал её. Или ей нужно было в это верить — чтобы сделать следующий шаг.

Она взяла рисунок, сжала его в руках и спустилась вниз. Ступени скрипели под ногами — знакомо, привычно. Но сегодня каждый скрип казался громче.

Лив всё ещё сидела у очага. Она подняла голову, когда Морана вошла, и увидела рисунок в её руках. Взгляд её стал серьёзным — она всё поняла раньше, чем Морана успела что-то сказать.

— Ты решила? — спросила она.

Морана кивнула.

— Я знаю, что должна идти. Я знаю, что мне нужно найти его.

Лив встала и подошла к ней. Её шаги были тихими, но в тишине пустого дома они звучали гулко.

— Я пойду с тобой.

— Нет, — сказала Морана. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Ты должна остаться. Кто-то должен заботиться о доме. Если я не вернусь — кто-то должен помнить, что мы были.

Лив хотела возразить, но увидела глаза сестры и поняла, что спорить бесполезно. В них было что-то, чего она раньше не видела. Не упрямство