Зависимость от чудовища - Стейси Кроу

Я смотрел на его затылок и не понимал. Совсем не понимал. Думать о чём? О том, что мамы нет? О том, что он орал на неё? Сильнее? Как можно быть сильнее, когда внутри всё вынули и оставили пустоту?

А потом мы подъехали. Серое здание. Высокий забор из сетки-рабицы, сверху колючая проволока. Ворота. Я читать уже умел, вывеска была большая, но слово я знал и без неё. Приют.

Холод, который поселился во мне утром, у могилы, вдруг стал ледяным. Он разлился по венам, сковал руки, ноги, язык. Я смотрел на это здание, на тусклые окна, и видел своё отражение в стекле машины — бледное пятно с огромными глазами.

— Папа… — прошептал я. Это было последнее, что я мог сказать. Последнее, что у меня осталось.

— Выходи.

Я не двигался. Тело не слушалось. Я просто смотрел на него, на его профиль, на его руку, сжимающую руль. Он даже не повернулся.

— Выходи, я сказал.

Ноги стали ватными, когда я вылез. Я стоял на гравии, слушал, как хрустят камешки под колёсами подъезжающей машины, но это была не наша. Это была чужая жизнь. Моя кончилась.

Он нажал кнопку звонка у ворот. Мы ждали. Ветер продувал куртку насквозь, до костей, до самого сердца.

Нас встретила женщина. Сначала я увидел только спину, светлые волосы, собранные в пучок. Тот же рост. Та же тонкая шея.

Мама?

Сердце пропустило удар. На секунду. На одну глупую, безумную секунду мне показалось, что всё это ошибка. Что она стоит там, живая, и сейчас обернётся, улыбнётся своей тёплой улыбкой и скажет: «Зайчик, пойдём домой, это всё глупости».

Она обернулась.

Чужая. Другие глаза. Другие морщинки возле губ. Чужая улыбка. Чужая.

— Малыш, ты как? — Спросила она. Голос был ласковый, мягкий, но чужой. — Меня зовут мисс Уайт. А тебя?

— Кастил, — выдохнул я. Воздух вышел, а новый не заходил.

Она улыбнулась, взяла меня за руку. Рука была тёплая. Но не мамина. Совсем не та.

Я оглянулся.

Отец уже шёл к машине. Спина в чёрном пальто. Широкие плечи. Он открыл дверь.

— Папа! — Крикнул я.

Этот крик вырвался сам, не из горла, а из самой глубины, из той пустоты, что осталась после неё.

Тишина. Он замер на секунду? Или мне показалось?

А потом дверь хлопнула. Гулко, тяжело. Этот звук въелся в память. Мотор завёлся, взревел, и машина тронулась. Я смотрел, как красные огоньки становятся всё меньше, всё тусклее, пока не исчезли за поворотом.

И тогда внутри что-то оборвалось окончательно. То, что ещё держалось. Какая-то ниточка, связывающая меня с тем миром, где был дом, где была она. Лопнула.

Ветер дул в спину, но холод был уже не снаружи. Он был внутри. Он заполнил меня до краёв, до горла. И нечем было дышать.

Мисс Уайт повела меня внутрь. Коридоры пахли капустой и хлоркой. Стены были выкрашены зелёной краской до половины, а выше — белой, облупившейся. В комнате, куда мы пришли, стояло шесть железных кроватей, застеленных серыми одеялами. На одной из них лежало такое же — моё.

В комнате были мальчики. Они сидели на кроватях, кто-то лежал, читал. Когда я вошёл, все головы повернулись ко мне. Взгляды скользкие, оценивающие, равнодушные.

— Располагайся, — сказала мисс Уайт и вышла. Дверь за ней закрылась с металлическим лязгом.

Тишина длилась секунду. Потом они ожили.

— О, смотрите, новенький, — лениво протянул чернявый, с оттопыренными ушами. Он сидел на кровати, свесив ноги, и качал ими.

— Богатенький, наверное, — подхватил рыжий, пухлый, с маленькими глазками. Он кивнул на мою куртку. — Одежда-то вон какая. Не с помойки.

— Уродец, — сказал третий. Самый здоровый, с тяжёлым взглядом. Он поднялся с кровати, и я увидел, что он выше меня на полголовы. — Мамаша его, поди, богатая сучка. Сдала сюда, чтоб не мешал.

Внутри что-то щёлкнуло. Холод стал горячим. Вспышкой. Ярость, которой я не знал в себе, поднялась откуда-то из живота, залила грудь, сжала горло.

— Не смей говорить про мою маму, — сказал я тихо. Очень тихо. Голос сел совсем.

— А то что? — Чернявый спрыгнул с кровати, подошёл ближе, кривляясь. — Что ты сделаешь, маменькин сынок? Заплачешь? Позовёшь свою мамочку?

Я ударил первым.

Я не помню, что было потом. Помню только кулаки, боль в костяшках, чью-то кровь на своих руках, чужие руки, которые хватали меня со всех сторон. Я бил вслепую, не разбирая, куда, потому что внутри меня было столько боли, что она рвалась наружу, и я не мог её остановить. Я хотел, чтобы им тоже было больно. Чтобы они тоже знали, как это — когда тебя разрывает изнутри.

Когда мисс Уайт вернулась, я лежал на полу, свернувшись калачиком, а они стояли надо мной, тяжело дыша. У меня был разбит рот, заплывал глаз, болели рёбра. У них тоже было. Но они стояли, а я лежал.

Мисс Уайт раскидала их, отчитала, пригрозила, а потом вывела меня во двор.

— Посиди здесь, — сказала она. — Воздухом подыши. Успокойся.

И ушла.

Я сидел на скамейке, вжав голову в плечи, и смотрел в землю. Во дворе было шумно — дети играли в догонялки, кто-то качался на качелях, кто-то лепил куличики в песочнице. Мне было всё равно. Я смотрел на трещины в асфальте под ногами и думал, что вот так же треснула моя жизнь. И не склеить.

— Тебе больно?

Я поднял голову.

Передо мной стояла малявка. Светловолосая, с огромными голубыми глазами. В одной руке она держала сломанную веточку, другую засунула в рот. Она смотрела на меня без страха, просто с любопытством, как смотрят на что-то новое и непонятное.

— Тебе-то чего? — Буркнул я. Голос прозвучал зло, сипло. Я отвернулся.

Но она не ушла. Я слышал, как