Зависимость от чудовища - Стейси Кроу
Господи, что происходит?
Неужели мем про «спасательную шлюпку» всё ещё гуляет по чатам? Неужели опровержение Стеф не помогло?
Я села на своё место и уткнулась в тетрадь. Лекция была скучной. Препод вещал про какой-то период, который я должна была знать, но слова влетали в одно ухо и вылетали из другого.
Я смотрела в одну точку и считала минуты до конца.
Когда прозвенел звонок, я выскочила в коридор первой.
И замерла.
Там стояла Приянка.
Чёрт.
Её восстановили. Стояла, вся такая довольная, с идеальной укладкой и победной улыбкой. Рядом с ней — Мэнди, та самая сплетница с нашего этажа. А с ними…
Кастил Блэк.
Он возвышался над ними, как скала. В той же чёрной футболке, с этими своими татуировками на руках, с холодным, непроницаемым лицом.
Приянка что-то шептала ему на ухо и косилась в мою сторону. Мэнди хихикала.
Господи.
Это какой-то бред. Абсурд. То, что со мной здесь происходит.
Я опустила глаза в пол, сделала вид, что не замечаю их, и быстро прошла мимо. Я забилась в библиотеку. Здесь было тихо, пусто и пахло книгами — тот самый запах, который всегда меня успокаивал. Я села за дальний стол, достала учебники и попыталась сосредоточиться.
Скоро сдавать курсовую. Нужно заниматься. Я понимала, что в моей жизни творится полный бардак: проблемы с деньгами, с жильём, со сплетнями, этот псих в маске, который теперь знает меня на вкус… Но учёба — это единственное, что у меня есть. Единственное, что никто не может отнять.
Если я вылечу из универа — мне конец.
Я просидела за учебниками пару часов. Глаза устали, голова гудела, но я заставляла себя читать, конспектировать, запоминать.
В библиотеке было пусто. Только я и книги.
И вдруг дверь открылась.
Я подняла глаза.
На пороге стоял Кастил Блэк.
Чёрт.
Глава 26
Кастил Блэк
Двенадцать лет назад
Земля сегодня была мокрая. Слишком мокрая. Она чавкала под ногами, прилипала к подошвам ботинок, которые мама купила мне в начале осени. Я смотрел на эту землю, комьями лежащую на крышке, и думал: ей там холодно. Она не любила холод. Она всегда кутала мои руки в свои, когда мы шли домой из сада, и дышала на них, растирала, приговаривая: «Зайчик мой, сейчас согреемся».
Я стоял и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Больно. Хорошо, что больно. Потому что та боль, что была внутри, её нельзя было потрогать. Она просто лежала там, тяжёлым камнем, и дышать мешала.
Чёрный гроб был тяжёлым. Его опускали на верёвках, и верёвки скрипели, резали мне слух. Чёрные люди стояли вокруг, смотрели на отца, говорили ему слова. Какие-то слова. Нужные слова. Крепись, держись, соболезную. Он кивал. Кивал и смотрел мимо всех. Прямо в яму.
Никто не подошёл ко мне. Никто не положил руку на плечо. Я был маленьким, до плеча отцу, но для них я был просто частью картинки. Частью чёрной толпы. Невидимкой.
А я видел её. Каждую секунду, даже когда закрывал глаза, я видел её. Не здесь, в этом гробу, а там, дома. Неделю назад. Слышал её голос. Не тот, которым она пела мне на ночь, а другой — сломанный, всхлипывающий.
Я стоял тогда за дверью нашей комнаты, прижавшись лбом к холодной крашеной филёнке. Дверь была тонкая, я слышал каждое слово. Слышал, как он орал. Слова были злые, тяжёлые, как те комья земли. Они били по ней, а я стоял и слышал, как она плачет. Не громко. Тихо. Так тихо, что мне казалось — я слышу, как ломается что-то внутри неё. Как тонкая веточка. Хруст. И тишина.
А я стоял. Стоял и ничего не делал. Потому что боялся. Потому что маленький. Потому что он большой и страшный, когда орёт.
А теперь её нет. Совсем нет. И этот страх, тот, что прошил меня тогда насквозь, остался. Он никуда не делся. Он просто свернулся клубком где-то в животе и ждал.
В машине, когда кладбище осталось позади, этот клубок разжался. Разорвался. Я не плакал — я захлёбывался. Воздух кончался, а слёзы текли, и я не мог их остановить. Я тёр лицо кулаками, грязными от той мокрой земли, которой засыпали её гроб. Земля въедалась в кожу, смешивалась со слезами, и лицо горело, щипало.
Отец сидел за рулём и молчал. Стеклоочистители дёргались взад-вперёд, смахивая капли, но дождь внутри машины был только мой. Он даже не смотрел. Просто смотрел на дорогу. В никуда.
А потом, когда я завыл в голос, уже не сдерживаясь, он ударил по тормозам. Машину бросило в сторону, меня мотнуло на ремне, и этот рывок оборвал мой вой. Я повернул голову. Он смотрел на меня.
Холодно. Пусто. Так, как будто я был не его сыном, а случайным попутчиком, который мешал ему своим нытьём.
— Хватит, — сказал он. Голос жёсткий, сухой, как та земля, если её сжать в кулаке. — Мужчины не плачут. Даже если что-то случилось. Слёзы — это слабость. Запомни это.
Я замер. Задержал дыхание. Попытался затолкать слёзы обратно, но они всё равно текли, просто тихо теперь, без звука. Они его не слушались.
Он отвернулся и снова нажал на газ.
Мы ехали долго. Город кончился. Дома, сначала высокие, потом маленькие, деревянные, потом исчезли совсем. За стеклом тянулись поля, чёрные, мокрые, пустые. Голые деревья вдоль дороги тянули к небу скрюченные пальцы.
— Куда мы? — спросил я. Голос сел, был чужим, хриплым.
Он ответил не сразу. Я уже думал, что не ответит.
— В место, где ты научишься послушанию, — сказал он наконец. Ровно, без единой эмоции. Будто диктовал адрес на конверте. — Тебе нужно подумать. И стать сильнее.