Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

Глава 1. Марк

Я делаю шаг с трапа, и мир бьет меня по лицу.

Ощущение, что кто-то плеснул жидким металлом прямо в дыхание и тут же захлопнул дверь изнутри. Воздух не входит. Легкие сжимаются, как смятый пакет. Я пытаюсь вдохнуть — и сгибаюсь пополам, хватая ртом пустоту. Будто вселенская морозильная камера открылась и сказала: «Добро пожаловать. Ты — идиот».

— Черт… — выдыхаю, но звук тут же растворяется в белом паре.

Мороз действует как профессиональный анестезиолог — мгновенно и без спроса. Лицо превращается в незрячую маску. Я моргаю, и ресницы слипаются в ледяные реснички. Очаровательно. Теперь я точно буду красиво смотреться на фоне местных сугробов.

Я поднимаю глаза. Ночь. Не та, к которой я привык. Не московская — с отражениями фонарей, стеклами, машинами и ощущением, что город никогда не спит.

Эта ночь глухая и плотная. Она не шумит — она смотрит.

Скрип под ногой — это не уютный хруст с рекламы, это звук ломающегося пенопласта. Я смотрю на табло.

— 42°C

Я жду, пока цифры сменятся на что-нибудь адекватное. Типа «–15, ощущается как –42». Они не меняются. Они просто горят, как обвинительный приговор моему пуховику и всей моей гениальной идее «переждать».

— Это ошибка, — говорю я вслух. — Так не бывает.

Если бы кто-то месяц назад сказал мне, что я буду стоять здесь — в дизайнерском пуховике, с чемоданом и ощущением, что меня медленно замораживают заживо, — я бы рассмеялся, заказал еще один виски и предложил отправить этого человека к хорошему психиатру. Тогда я был уверен, что моя жизнь выстроена идеально и все под контролем. А сейчас психиатр, кажется, нужен мне.

Ветер бьет в лицо, как пощечина. Я торопливо натягиваю шарф повыше, пытаюсь спрятаться в воротник, но мороз уже внутри. Он настойчивый, как коллектор, и явно намерен взыскать с меня все — вплоть до последней теплой мысли.

Вокруг люди идут спокойно. Кто-то несет ребенка в меховом коконе. Кто-то катит чемодан. Никто не суетится. Никто не орет. Никто не умирает, черт возьми. А я чувствую себя лабораторной мышью, которую выкинули в дикую природу.

Я достаю телефон. Экран вспыхивает на секунду, показывает последнее уведомление: «Марк, есть две новости…» — и благополучно отключается. Символично. Моя прежняя жизнь только и успела, что послать мне прощальный средний палец.

Где-то под ребрами впервые за долгое время появляется неприятное чувство. Оно ползет из-под ребер холодным, тяжелым комом. Я слишком далеко. От всего.

И, стоя в этой белой, беззвучной пустоте, я понимаю главное: дороги назад нет.

Роман, дружище, спасибо тебе огромное. Это не побег от проблем. Это прыжок из огня — прямиком в жидкий азот.

И сейчас я уверен в одном — это худшее решение в моей жизни. Ладно, Якут, твой ход. Что там у тебя следующее? Мамонты?

Внутри аэропорта чуть теплее... Я отдираю ресницы, стягиваю перчатки и машинально, уже по привычке, поправляю шапку... Кашемировую, брендовую, аккуратную. Ту самую, которую в Москве надевают, когда «минус десять, но без ветра». Здесь она выглядит как плохая шутка.

Я делаю несколько шагов и впервые за последние минуты могу выпрямиться. Легкие перестают паниковать, пальцы снова становятся моими, а не чужими ледышками. Отлично. Значит, я все-таки пока не умру на взлетной полосе.

Зона выдачи багажа низкая, тесная, шумная. Людей много — рейсы здесь, похоже, событие. Все стоят плотно, без привычной московской дистанции. И почти все одеты одинаково.

Гигантские меховые комбинезоны. Капюшоны с пушистыми кольцами. Варежки размером с подушки. Люди похожи на полярников или космонавтов, которым вот-вот скажут: отстыковка через три… два…

А я в дизайнерском пуховике итальянского кроя. В Москве он выглядел как статус, а здесь, как ошибка в расчетах.

Я продвигаюсь ближе к ленте, протискиваюсь между людьми. Меня задевают сумкой. Потом еще раз. Я раздраженно вскидываю взгляд — автоматически, по-московски.

Мол, вы вообще смотрите, куда идете?

В ответ на меня спокойно смотрит мужчина в меховой ушанке. Лицо смуглое, обветренное, глаза узкие и внимательные. Взгляд у него не злой и не враждебный, скорее оценивающий, с легкой тенью насмешки. Как будто он видит меня насквозь, и уже все понял.

Я внезапно осознаю неприятную истину. Здесь я не хозяин положения. Я — декоративный зверек, случайно выпущенный в дикую природу.

Мужчина отворачивается, будто диагноз поставлен и обсуждать больше нечего.

Лента багажа вздрагивает, и чемоданы начинают выползать, как ленивые тюлени. Я хватаю свой с неожиданным облегчением, словно это последний предмет, который все еще принадлежит моей прежней жизни.

— Марк?

Голос раздается сбоку. Я оборачиваюсь.

Передо мной стоит мужчина лет шестидесяти. Коренастый, широкий, словно сделанный из старого дерева. Лицо все в морщинах — не от возраста, от ветра. На нем такая же доха, как у половины людей вокруг. И еще одна, переброшенная через руку.

— Да, — отвечаю я. — От Романа.

Он кивает.

— Степан.

Никаких рукопожатий. Никаких лишних слов.

— Машина близко? — спрашиваю я.

— Близко, — соглашается он и разворачивается. — Пойдем.

Мы идем к выходу. Чем ближе стеклянные двери, тем сильнее внутри сжимается что-то тревожное. Я вижу за ними темноту, снег и ветер, и организм заранее начинает сопротивляться.

Двери разъезжаются. Холод накрывает сразу — без предупреждения, без паузы.

— Стой, — спокойно говорит Степан.

Он протягивает мне доху. Огромную и тяжелую не то шубу, не то дубленку… колхозный тулуп какой-то. Такую, в которой, наверное, можно пережить ядерную зиму и развод.

Я смотрю на нее с ужасом.

— Мне не нужно, — начинаю я. — У меня пуховик…

Степан смотрит на меня внимательно.

— Роман велел, — говорит он. — Надень. А то до машины не дойдешь, москаль.

В голосе нет ни насмешки, ни упрека, просто факт. Холод тем временем уже добирается до висков, и я