Друг отца. Плата за свободу - Катя Кекс

Я одна.

Поворачиваю голову. Рядом — смятая подушка, след от его головы. Простыни сбиты. На прикроватной тумбе стоит стакан воды.

Сажусь. Простыня сползает, и я вижу своё тело. Следы от его пальцев на талии, на бёдрах. Лёгкие синяки там, где он держал меня. Я провожу рукой по коже и чувствую, как внутри всё сжимается.

Я шептала вчера, что ненавижу его, а он целовал меня, и я отвечала.

Закрываю лицо руками. Стыд накрывает с головой. Не за то, что было. За то, как мне нравилось. За то, что я не хотела, чтобы он останавливался. За то, что сейчас, сидя здесь, одна, я чувствую не облегчение, а...

Пустоту.

Я хочу, чтобы он был рядом.

Эта мысль бьёт наотмашь. Я встаю с кровати, натягиваю его рубашку, которую вижу на кресле, потому что моей одежды, кроме свадебного платья, в этой комнате нет. Рубашка огромная, доходит до середины бедра. Я застёгиваю пуговицы, чувствуя его запах на ткани, и ненавижу себя за то, что мне это приятно.

Выхожу в коридор, там тишина. Я спускаюсь вниз, заглядываю в гостиную — пусто. На кухне — тоже.

— Лидия? — зову я.

Никого.

Я возвращаюсь на второй этаж. И тут замечаю, что дверь в его кабинет приоткрыта. Я подхожу ближе. Заглядываю.

Молотов сидит за столом, в наушниках, что-то говорит в телефон. На нём белая рубашка, свежая, выглаженная. Волосы уложены. Он выглядит так идеально, а я спросоня в его вчерашней рубашке...

Мой фиктивный муж поднимает голову. Видит меня. Его взгляд скользит по моему лицу, опускается ниже — на рубашку, на голые ноги. Замирает.

— Я перезвоню, — говорит он в трубку, снимает наушники.

Я стою в дверях, не зная, что делать. Уйти? Зайти? Сказать что-то?

— Проснулась, — говорит он. Не спрашивает, озвучивает как факт.

— Да.

— Как спалось?

Я молчу. Не знаю, что ответить. Как я спала? Я провалилась в сон в его объятиях, а проснулась и испугалась, что его нет рядом.

— Нормально, — выдавливаю я.

Он встаёт. Подходит ко мне. Останавливается в шаге. Смотрит сверху вниз. Я чувствую его взгляд на своей коже, на своей груди под тонкой тканью его рубашки. Я хочу скрестить руки на груди, спрятаться, но не двигаюсь.

— Ты выглядишь... — он замолкает, подбирая слово. — Правильно.

Я поднимаю голову.

— В чужой рубашке?

— В моей, — поправляет он. — Это важно.

Он касается пальцами воротника рубашки, поправляет его. Его пальцы скользят по моей шее, и я вздрагиваю.

— Пойдём завтракать, — говорит он. — Лидия уже накрыла.

— Я искала её. Никого нет.

— Я отпустил её. На сегодня.

Я смотрю на него, не понимая.

— Зачем?

— Чтобы мы были одни, — он наклоняется, его губы почти касаются моего уха. — Я хочу поговорить с тобой.

Мы вместе идём на кухню. Юрий наливает мне кофе, пододвигает тарелку с круассанами, маслом, джемом, предлагает на выбор паштет или рыбу. Я смотрю на еду и не чувствую голода. Только тяжесть в груди.

— Ешь, — говорит он.

— Не хочу.

— Ангелина, — его голос становится чуть жёстче. — Ешь. Ты проголодалась.

Я беру круассан. Откусываю. Жую, не чувствуя вкуса, а Юрий смотрит на меня, и я понимаю, что он ждёт, когда я прожую.

— Вчера... — начинаю я.

— Что вчера?

Я опускаю глаза.

— Я не знаю, что это было.

— Было то, что должно было быть, — он откидывается в кресле. — Ты моя жена, Ангелина. Я не собираюсь делать вид, что между нами ничего нет.

— Но это был договор, — я поднимаю голову. — Фиктивный брак. Вы сами сказали.

— Брак фиктивный. А ты — нет.

Я смотрю на него. Не понимаю.

— Я хочу тебя, Ангелина. — говорит он спокойно и буднично, как о погоде. — И ты хочешь меня. Вчера это было очевидно.

Я краснею. Вспыхиваю, как спичка. Не могу сдержать румянец, и это бесит меня ещё больше.

— Я не... — начинаю я.

— Не надо врать, — перебивает он. — Ты кричала, Ангелина. Ты впивалась пальцами в мою спину. Ты кончила. Не один раз.

— Замолчите! — я вскакиваю. Стул падает на пол. Я стою, тяжело дыша, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

Он не двигается. Смотрит на меня спокойно, терпеливо.

— Садись, — говорит.

— Не хочу.

— Ангелина, сядь.

Я сажусь. Не потому, что послушная, а потому что ноги не держат.

— Ты не хочешь об этом говорить, — он наклоняется вперёд. — Я понимаю. Но мы всё равно будем это обсуждать. Потому что это случилось. И это случится снова.

Я смотрю на него. Внутри всё сжимается.

— Вы... вы хотите...

— Я хочу, чтобы ты спала в моей спальне, — говорит он. — Каждую ночь.

Я молчу.

— Я хочу прикасаться к тебе. Хочу, чтобы ты прикасалась ко мне. — его голос становится ниже. — Я хочу тебя, Ангелина. И не собираюсь этого скрывать.

— А если я откажусь? — мой голос дрожит.

— Откажешься? — он усмехается. — Ты не откажешься.

— Почему вы так уверены?

— Потому что вчера ты могла сказать «нет». Но ты не сказала.

— Я не могла... вы закрыли дверь...

— Дверь не была заперта.

Я замираю.

— Что?

— Ты даже не проверила, — он смотрит на меня с хитрым прищуром. — Дверь не была заперта, Ангелина. Ты могла уйти в любой момент.

Я смотрю на него, пытаясь понять. Лжёт? Проверяет? Или...

— Ты не ушла, — продолжает он. — Но не потому, что я тебя держал. А потому что сама не захотела.

Я закрываю глаза. Он прав. Я не проверяла. Я даже не подумала, что можно уйти.

— Это ничего не значит, — шепчу я.

— Значит, — он встаёт, обходит стол, останавливается рядом, берёт меня за подбородок, поднимает лицо. — Это значит всё, Ангелина.

Ровно в двенадцать раздаётся звонок в дверь.

Я сижу в гостиной, переодетая в джинсы и свитер. Моя одежда. Та, что привезла из общаги. Я надела её назло — чтобы показать, что я ещё не стала его куклой.

Молотов выходит из кабинета. Проходит мимо меня, открывает дверь.

На пороге стоит женщина лет сорока. Аккуратная стрижка, очки в тонкой оправе, кожаный саквояж в руке. Она выглядит как врач из дорогой клиники: спокойная, уверенная, профессиональная.

— Юрий Сергеевич, — кивает она.

— Елена Викторовна, проходите. Ангелина, — он оборачивается ко мне. — Это врач.

Я встаю. Подхожу. Протягиваю руку.

— Ангелина.

— Очень приятно, — женщина пожимает мою ладонь. Её рука тёплая, сухая, уверенная. — Юрий Сергеевич рассказал мне ситуацию. Я привезла несколько вариантов. Давайте пройдём, я посмотрю вас.

Я смотрю на Молотова. Он кивает.

— Я буду в кабинете, —