Друг отца. Плата за свободу - Катя Кекс

Я читаю дальше. Пункт о том, что в случае расторжения брака я не получаю ничего, кроме того, что было оговорено отдельным приложением.

Я листаю. Ищу приложение. Там всего одна страница.

«В случае исполнения супругой обязательств по договору в течение установленного срока, супруг обязуется оплатить лечение матери супруги, Ольги Владимировны Вольской, в реабилитационном центре „Неврология плюс“ в полном объёме, а также погасить долговые обязательства отца супруги, Владимира Николаевича Вольского, в сумме, указанной в приложении № 2».

Я поднимаю голову, смотрю на Молотова. Он сидит напротив, закинув ногу на ногу, и ждёт. В его взгляде нет нетерпения. Он спокоен. Уверен. Как человек, который точно знает, чем закончится этот разговор.

— Всё так, как я обещал, — говорит он.

— Я хочу проверить цифры, — говорю я. — Сумму долга. Стоимость лечения.

— Проверяй.

Я опускаю глаза. Читаю дальше. Приложение номер два. Сумма. Она совпадает с той, что называл папа. Плюс проценты, которые набежали за последний месяц. Реабилитационный центр. Стоимость. Курс. Сроки. Всё прописано. Всё честно.

Я поднимаю взгляд. Смотрю на нотариуса. На её нейтральное лицо.

— Я хочу прочитать ещё раз, — говорю. — Весь договор. Сначала.

Нотариус кивает. Я переворачиваю страницы. Начинаю снова. Вчитываюсь в каждое слово. В каждую запятую.

Молотов молчит. Я чувствую его взгляд на себе. Он не торопит. Не давит. Просто смотрит. И от этого взгляда у меня немеют пальцы, и слова начинают плыть перед глазами.

Я читаю. Снова. И снова. Понимаю, что не запоминаю ни одного пункта. Просто вожу глазами по строчкам, пытаясь удержать контроль. Пытаясь показать, что я не просто кукла, которая подписывает всёподписать не глядя.

Стилист появляется на следующее утро после подписания договора.

Я слышу звонок в дверь, потом голоса, а через десять минут Лидия стучится в мою комнату.

— Ангелина, к вам приехали.

Я выхожу в гостиную и вижу женщину лет сорока. Волосы собраны в идеальный пучок, одежда чёрная, строгая, на руке планшет. Она окидывает меня взглядом, и я чувствую себя экспонатом на осмотре.

— Доброе утро, — голос у неё деловой, без лишних эмоций. — Я Светлана, стилист. Юрий Сергеевич поручил мне подготовить ваш гардероб.

— Мой гардероб, — повторяю я за ней, звучит глупо. — Понятно.

— Хорошо. Можете показать, что у вас есть?

Я веду её в свою комнату. Открываю шкаф, где висит то немногое, что купил мне Молотов для поездок в ЗАГС и к нотариусу.

Светлана смотрит. Молчит. Её лицо не меняется, но я чувствую, что она думает.

— Хорошо, — говорит, наконец. — Будем работать с нуля.

Следующие три часа я мерю одежду. Много одежды. Светлана привезла с собой целую вешалку — платья, брюки, блузы, пальто, обувь. Я одеваюсь, раздеваюсь, снова одеваюсь... Дамочка что-то помечает в планшете, определённые вещи откладывает, какие-то сразу убирает.

— Юрий Сергеевич хочет, чтобы вы выглядели безупречно, — поясняет она, поправляя лямку на моём плече. — Для него это важно.

Для него. Не для меня. Режет уши, но я не меняю равнодушного выражения лица.

Я смотрю на себя в зеркало. На мне длинное кашемировое платье цвета слоновой кости, мягкое, дорогое. Оно сидит идеально: подчёркивает талию, скрывает то, что нужно скрыть, открывает то, что нужно открыть.

Я выгляжу... как кто-то чужой, не я.

На следующий день приезжает парикмахер.

Мужчина с тонкими пальцами и острыми ножницами. Он долго рассматривает мои волосы, пропускает пряди между пальцами, что-то бормочет себе под нос.

— Длина останется, — говорит он наконец. — Но форму нужно подправить. Слишком тяжело лежат.

Я сижу в кресле, смотрю, как пряди падают на пол. Всего несколько сантиметров, но мне кажется, что я теряю часть себя. Что-то, что было моим. Моим выбором.

Потом визажист. Она учит меня делать макияж «для выхода». Естественно, дорого, безупречно.

— Главное — глаза, — объясняет она, водя кисточкой по моим векам. — У вас очень выразительные глаза. Их нужно подчёркивать.

Я смотрю в зеркало. Оттуда на меня смотрит женщина, которую я не знаю. Красивая. Ухоженная. Чужая.

— Ангелина, — визажист наклоняет голову. — Вы в порядке?

— Да, — отвечаю я. — Всё нормально.

Через пять дней после подписания договора я впервые еду в реабилитационный центр.

Машина Молотова ждёт у подъезда. Водитель открывает дверь, называет меня «Ангелина Владимировна», и я вздрагиваю — так официально, меня ещё никто не называл.

Центр находится за городом. Белое здание среди сосен, ухоженная территория, скамейки, клумбы. Внутри пахнет не лекарствами, а цветами и деревом. Светлые коридоры, удобные кресла, тихая музыка.

Меня провожают до палаты. Я толкаю дверь.

Мама сидит в кресле.

Сидит. Сама.

Я замираю на пороге.

Она похудела, лицо всё ещё асимметричное, левая рука лежит на подлокотнике неподвижно. Но она сидит. Глаза живые, чистые. И когда она видит меня, в них появляется свет.

— Геля... — её голос тихий, хриплый, но это слова. Не мычание, не звуки. Слова. — Гелечка...

Я подлетаю, падаю перед ней на колени, прижимаюсь к ней, чувствуя родное тепло и запах мамы. Она тянет ко мне левую руку. Пальцы дрожат, не слушаются, но они двигаются. Она гладит меня по голове, неуклюже, тяжело, но гладит.

— Мама, — у меня голос ломается. — Ты обязательно поправишься...

— Не плачь, — шепчет она. — Всё... хорошо.

Я сжимаю её правую руку, целую пальцы. Плачу. Не могу остановиться.

— Ты встанешь, — говорю я. — Слышишь? Ты будешь ходить. Ты будешь говорить. Всё будет хорошо.

Она кивает. И вдруг улыбается. Криво, потому что левая сторона всё ещё не слушается, но это улыбка. Настоящая.

— Жених... у тебя хороший, — выдыхает она.

Я замираю. Смотрю на неё. Она не знает. Она не знает, что этот брак — сделка. Что я здесь не потому, что люблю. Что её «хороший жених» — это человек, который купил меня.

— Хороший, — говорю я, улыбаюсь. — Самый лучший.

Мама гладит меня по щеке. Её пальцы холодные, но я чувствую тепло.

— Счастлива... будешь, — шепчет она.

Я киваю. Не могу говорить. Потому что, если открою рот — разревусь.

Я выхожу из палаты, прислоняюсь к стене в коридоре и даю волю слезам.

Плачу, закрывая рот ладонью, чтобы никто не услышал. Потому что всё хорошо. Мама выздоровеет. Мама встанет. Молотов сдержал слово.

А я?

Я выхожу замуж за человека, которого не люблю. И только что солгала маме, что он самый лучший.

Я не знаю, сколько стою так. Пять минут. Десять. Потом вытираю лицо, поправляю волосы, делаю глубокий вдох.

Возвращаюсь в палату с улыбкой.

— Мам, я