Куда ты денешься? - Натаэль Зика
Пахло мокрой землёй и дымом — в долине домовладельцы активно готовили сады к зиме, жгли костры, и горьковатый и терпкий запах осени долетал сюда, наверх, смешиваясь с запахом сырости и близкого мороза.
Вера Николаевна сидела на скамье и куталась в пушистый кашемировый кардиган. Она уже давно перестала считать дни — с тех пор, как они прилетели сюда, прошёл ровно месяц, и время в этом месяце текло как-то по-другому: медленно, лениво, без привычной московской спешки. Утро начиналось с чашки кофе на террасе, день — с прогулки по саду, вечер — с ужина, за которым собиралась вся семья.
Савва был где-то за живой изгородью, и оттуда доносилось его пыхтение, шорох и негромкое бормотание — он возился с чем-то очень важным и совершенно не собирался прерываться.
И новоиспечённая бабушка догадывалась, чем он занят: уже вторую неделю в доме шла подготовка к Рождеству, и мальчик принимал в ней самое деятельное участие. Сначала они с Алёной наряжали небольшую ель во дворе — Савва сам вешал шары на нижние ветки, потому что до верхних не доставал. Потом мастерил гирлянду из цветной бумаги — клеил кольца одно к другому, перемазался клеем по локоть и очень расстроился, когда гирлянда порвалась, но Алёна быстро её починила.
А вчера настала очередь вертепа.
В Италии вертеп — это не просто фигурки, расставленные под ёлкой. Это целая история, которую складывают по кусочкам: хлев с младенцем, Мария и Иосиф, пастухи, волхвы, животные, ангелы. Савва расставлял их с таким серьёзным видом, будто от правильного расположения зависело что-то очень важное, и всё время что-то бормотал себе под нос — то по-русски, то по-итальянски, незаметно для себя перемешивая слова.
Вера Николаевна прислушалась.
— …и вот тут будет bambinello, — донеслось из-за кустов, — потому что он родился в хлеву, как я в Заозёрске. Только у меня был не хлев, а комната, и там было тепло. А у него, наверное, было холодно, да? Бабушка Вера! — Савва высунулся из-за изгороди, растрёпанный, с прилипшей ко лбу соломинкой. — А младенцу было холодно в хлеву?
— Наверное, было, — согласилась Вера Николаевна, — но его согревали. Там же были животные, они дышали на него, и от их дыхания становилось теплее.
Савва задумался, переваривая эту мысль, потом кивнул — видимо, ответ его устроил, и снова скрылся за изгородью. А через мгновение оттуда донёсся новый шорох и новое бормотание.
Вересова-старшая откинулась на спинку скамьи и подставила лицо солнцу. Оно было совсем неярким, но всё же грело — и от его тепла и запаха листвы и дыма, от голоса внука у неё внутри разливалось чувство умиротворения и покоя.
Но оставался последний рубеж, и сегодня все ждали хороших новостей.
Вера вспомнила, как впервые приехала в Заозёрск — в неуютную гостиницу с обоями в цветочек и жёсткой подушкой, с мыслью, что всё это ненадолго, что нужно только дождаться, пока Макс поправится, и вернуться домой. Она и представить тогда не могла, что окажется в Италии с чужим по крови ребёнком, который станет ей родным внуком. И каждый раз будет таять воском, стоит только ему обратиться к ней — «бабуля».
А ведь поначалу она считала Алёну охотницей за деньгами, чуть ли не аферисткой!
Как же она ошибалась…
— Бабушка Вера! — Савва снова высунулся из-за изгороди, на этот раз с бумажной гирляндой в руках. — Смотри, я починил! Теперь она длинная-длинная! Можно я повешу её на ограду?
— Можно, — улыбнулась Вера Николаевна. — Если хочешь, я позову Мартину или Лоренцо, и они тебе помогут.
— Не надо, я сам!
И мальчик умчался — маленькая фигурка в яркой куртке, с развевающимся шарфом, с гирляндой, которая волочилась за ним по мокрому камню.
Вера Николаевна смотрела ему вслед и улыбалась — впервые за долгое время ей не нужно было никуда спешить, ни за кого не нужно было бояться. Здесь, на этой вилле, под зимним итальянским солнцем, жизнь наконец-то вошла в спокойное русло.
И она была по-настоящему, окончательно и бесповоротно счастлива.
Звук машины они услышали одновременно.
Сначала это был далёкий, едва различимый гул — будто где-то внизу, за поворотом, зашелестел ветер. Потом гул стал плотнее, обрёл низкую, урчащую ноту, и вот уже отчётливо зашуршали шины по гравию, захрустели камешки под колёсами, и мотор, взвыв напоследок, заглох.
Савва сорвался с места раньше, чем Вера успела подняться со скамьи.
— Савва! — крикнула она, ускоряясь. — Подожди меня!
Она догнала его уже у самых ворот, ухватила за плечи, придержала. Мальчик рвался вперёд и приплясывал от нетерпения.
— Давай постоим здесь. Видишь, Лоренцо уже открывает ворота? Сейчас машина въедет, и папа с мамой сами к нам выйдут. Не беги под колёса.
Ворота дрогнули и медленно, с мягким механическим гудением, поехали в сторону. За ними показалась знакомая машина. Увидев встречающих, Максимилиан выбрался наружу, Алёна за ним.
— Мама! Папа! — Савва дёрнулся и бросился навстречу.
Мальчик летел маленьким снарядом, и Вересов едва успел присесть и раскрыть руки, как мальчик врезался в него, обхватил за шею и прижался так крепко, будто они не виделись не несколько часов, а несколько месяцев.
— Тише, тише, — рассмеялся Максимилиан, — ты меня задушишь.
— Я соскучился! — выпалил Савва, отстраняясь на секунду, чтобы заглянуть ему в лицо, и тут же снова прижался. — Я очень-очень соскучился! А вы долго! А я тут такое сделал! Я гирлянду сделал, и вертеп, и ёлку нарядил, только до верхних веток не достал, и мы с бабушкой Верой печенье пекли, но я не пробовал, потому что оно для Рождества, а потом мы…
Он тараторил, глотая окончания, перескакивая с одного на другое, и в его речи русские слова мешались с итальянскими — «гирлянда» с «ghirlanda», «печенье» с «biscotti». Но к такой манере взрослые уже привыкли и без труда понимали.
Алёна подошла сзади и положила руку мужу на плечо.
— А ты, я смотрю, времени даром не терял, — сказала она. — Покажешь?
— Ага! — Савва наконец отпустил шею отца и тот подхватил его, поднял, усадил себе на сгиб локтя. — Пап, а мы вертеп поставили! Только я не знаю, правильно ли, потому что bambinello должен лежать в хлеву, а у меня хлев маленький, и он туда не влезает, и я его положил рядом, но это же неправильно, да?
— Разберёмся, —