Друг отца. Плата за свободу - Катя Кекс

— Это вежливость, — возражаю я.

— Это больше, чем вежливость, — он касается моей руки. — Ты добрая. Ты улыбаешься всем. И мне это не нравится.

— Вы хотите, чтобы я была злой?

— Я хочу, чтобы ты улыбалась только мне, — он притягивает меня ближе, целует в шею, в ключицу, опускается к груди. — Можно?

Я не отвечаю. Но не отодвигаюсь.

— Ты не ответила, — напоминает он, а я уже начинаю улетать от его искусных ласк.

— Я не считаю, что это правильно, и в условиях договора это не прописано, — нереальным усилием я заставляю свою голову не отключаться, а отвечать на поставленный вопрос.

— Я знал, что ты ответишь именно так. Это и отличает тебя от других. Ты не глупая кукла. Ты моя женщина. Только моя.

Он целует меня. Долго, медленно, нежно. Не как в первую ночь. По-другому.

— Хочу тебя, — шепчет он. — Не только в постели. Везде. Всегда.

Я закрываю глаза. Потому что не знаю, что сказать. Потому что боюсь, что если открою рот, то скажу то, что нельзя вернуть назад.

Он занимается со мной любовью медленно, почти ласково. Так, словно я самая хрупкая вещь, как будто я могу разбиться.

После я лежу в его объятиях и чувствую, как он гладит меня по волосам.

Я еду к отцу впервые со времени нашей последней встречи на свадьбе. Прошёл уже почти месяц, я не сразу на это решилась, но, видимо, пора.

Машина останавливается у знакомого подъезда. Я смотрю на облупившуюся краску, на грязные ступени, на дверь, которая помнит меня с детства. Выхожу. Водитель не спрашивает, ждать ли — я сказала «недолго».

Поднимаюсь на пятый этаж. Сердце колотится. Вспоминаю прошлый раз: запах перегара, бутылки на столе, папу в грязной майке. Что я увижу сейчас?

Звоню. Слышу шаги. Не шаркающие: нормальные, уверенные.

Дверь открывается.

Я замираю.

Передо мной стоит отец. Выбритый. В чистой футболке и джинсах. Волосы причёсаны. Похудел, лицо осунулось, под глазами круги — но трезв. Я чувствую, от него не пахнет алкоголем.

— Геля, — он смотрит на меня и улыбается, робко, виновато. — Заходи.

Переступаю порог. Останавливаюсь.

Квартира чистая. Не идеально, но чистая. Полы мытые, посуда в сушке, шторы раздвинуты. Пахнет не перегаром, а дешёвым стиральным порошком и кофе. Свежим кофе.

— Пап, ты... — я оглядываюсь.

— Прибрался немного, — он мнёт руки. — Нормально вроде. Пойдём кофе пить?

Он ведёт меня на кухню. Я сажусь на табуретку — ту же, где сидела в прошлый раз, глядя на бутылки и окурки. Сейчас на столе чистая скатерть, кружки, сахарница.

— Я уже сварил, — он ставит передо мной кружку. — Правда... Юрий говорил, что ты любишь с молоком, а у меня только обычный...

— Я могу и без молока, — соглашаюсь я, задумываясь над тем, когда это ему Юрий рассказывал какой кофе я пью. — Спасибо.

Беру кружку. Кофе горький, крепкий. Я пью маленькими глотками, чувствуя, как горечь вязнет на языке, и тепло разливается внутри.

Отец садится напротив. Смотрит на меня. Молчит.

— Ты не пьёшь? — спрашиваю.

— Нет, — он опускает глаза. — Третью неделю. Не могу.

Я жду. Знаю, что он скажет что-то ещё.

— Прости меня, дочка, — выдыхает он. — Прости, если сможешь.

Я ставлю кружку.

— Я не знал, что он поставит такое условие, — продолжает отец, глядя на свои руки. — Он позвонил, сказал, что поможет. Я думал, работа какая... Ну, мало ли, диплом твой понадобился, связи...

— И ты не спросил? — мой голос тише, чем я хотела.

— Спросил. Он сказал: «Не задавай лишних вопросов, Владимир. Я всё объясню твоей дочери лично». — отец поднимает голову. — Я должен был догадаться, Геля. Должен был понять. Но я так боялся, что мама умрёт... что я сяду... что ты приедешь, а у нас ничего нет...

Голос срывается. Он трёт лицо ладонями, и я вижу, как дрожат его пальцы.

Я смотрю на него. На этого сломленного, старого, виноватого человека. Вспоминаю, как он носил меня на плечах. Как учил плавать. Как говорил: «Ты моя гордость, дочка».

Хочу закричать: «Ты продал меня! Ты должен был защитить!» Но смотрю на его дрожащие руки, на красные глаза, на эту чистую кухню, где он сварил мне кофе — и не могу.

— Я не злюсь, пап, — говорю тихо.

Он поднимает голову. Не верит.

— Как? Как ты можешь не злиться? Почему?

— Потому что это уже ничего не изменит, — я беру его руку. — Потому что мама выздоравливает. Потому что ты перестал употреблять. Потому что... я не жалею.

Он смотрит на меня. В глазах — боль, вина, надежда.

— Не жалеешь?

Я молчу. Думаю. О той ночи. О руках моего мужа. О том, как моё тело отзывается на его прикосновения. О том, как я жду его вечером. О том, как перестаю ненавидеть.

— Не жалею, — говорю и понимаю, что это правда.

— Но как? — он не понимает. — Он же... Я... я не понимаю...

— Вот так, — я пожимаю плечами. — Этот брак дал мне тебя. И маму.

— Ты счастлива? — отец смотрит на меня.

Я смотрю на свои руки. На обручальное кольцо — тяжёлое, платиновое. Оно уже не кажется чужим.

— Я учусь быть счастливой, папа, — улыбаюсь. — Это уже что-то.

Он кивает. Вытирает глаза. Сжимает мою руку.

— Юрий... — он замолкает, подбирая слова. — Он не плохой человек, Геля.

— Правда? — поднимаю бровь.

— Я знаю его давно, — отец говорит медленно, осторожно. — Он всегда был жёстким. Циничным. Но он никогда не бил ниже пояса. Никогда не обманывал партнёров. Никогда не бросал своих.

— Я не партнёр, — говорю. — Я его жена.

— Вот именно, — он смотрит на меня. — Ты его жена. Он выбрал тебя. Не из-за денег, не из-за связей. Потому что ты ему нужна. По-настоящему.

Я молчу. Смотрю в кружку.

— Он одинокий, Геля, — отец вздыхает. — У него никого нет. Ни родителей, ни братьев, ни детей. Только работа и пустота. Я думаю... может, ты сможешь его изменить.

Усмехаюсь.

— Пап, я не волшебница.

— Ты женщина, — он пожимает плечами. — Иногда этого достаточно.

Мы сидим молча. Я слышу, как на кухне тикают часы. Как за окном шумят машины. Как отец дышит — глубоко, прерывисто.

— Я простила тебя, папа, — говорю. — По-настоящему.

Он смотрит на меня. В его глазах — слёзы.

— Спасибо, дочка, — голос срывается. — Спасибо.

Допиваем кофе. Папа провожает меня до двери, обнимает, крепко, как в детстве.

— Ты только береги себя, — шепчет. — И его... может, он тоже заслуживает счастья.

Я киваю. Не обещаю. Но слова застревают в голове.

Выхожу из подъезда. Вечер. Фонари