Осень подарила мне тебя - Шарлотта Эйзинбург

— Иди ко мне, — выдыхает он.

Я подаюсь вперед, и наши губы встречаются.

Это не просто поцелуй. Это взрыв. Это крушение поезда. Всё это время мы копили это напряжение, и теперь оно вырвалось наружу. Глеб целует жадно, властно, сминая мои губы, проникая языком глубоко, по-хозяйски. Я отвечаю ему, вцепившись пальцами в его рубашку, притягивая его ближе, еще ближе.

Внутри всё плавится. В животе не просто бабочки — там настоящий ураган. Я тихо стону ему в рот, и этот звук, кажется, срывает ему тормоза.

Глеб отрывается от моих губ, тяжело дыша, и прижимается лбом к моему лбу.

— Есения... — шепчет он, и в его голосе столько нежности, что у меня подкашиваются колени. — Я хочу быть с тобой. Но не здесь.

Он бросает быстрый взгляд на потолок.

— Здесь камеры. Я не хочу делить тебя ни с кем, даже с мониторами охраны.

Он встает и протягивает мне руку.

— Пойдем.

— Куда? — я вкладываю свою ладонь в его.

— Ко мне в кабинет. Там камер нет. Там будем только мы.

Он ведет меня по темному коридору, переплетя наши пальцы. Я чувствую себя маленькой и защищенной.

Мы заходим в его кабинет. Щелчок замка отрезает нас от всего мира. Глеб не включает свет — комнату заливает мягкое сияние ночного города за панорамным окном.

Он подводит меня к дивану и усаживает на колени. Его прикосновения становятся бережными, почти невесомыми. Он гладит меня по волосам, заглядывая в глаза.

— Ты дрожишь, — шепчет он, касаясь губами моего виска. — Не бойся. Я не обижу.

— Я знаю, — мой голос срывается. — Глеб... мне нужно сказать тебе. Это... это мой первый раз.

Повисает тишина. Я боюсь, что это его оттолкнет, что ему не нужны проблемы с неопытной девочкой. Но он смотрит на меня с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

— Маленькая моя... — он берет мое лицо в ладони. — Спасибо. Спасибо, что доверилась мне. Это лучший подарок.

Мы раздеваем друг друга медленно, в полумраке кабинета. Каждый поцелуй, каждое касание — как обещание. Когда я остаюсь обнаженной, я инстинктивно пытаюсь прикрыться руками, но он мягко отводит их.

— Ты прекрасна, — говорит он, любуясь мной в свете ночных огней. — Не прячься.

Он опускает меня на диван, накрывая своим телом — теплым, сильным, надежным.

— Я буду очень осторожен, — шепчет он мне в губы. — Я буду останавливаться, если ты скажешь.

— Не останавливайся...

Момент близости становится священным. Когда приходит боль, я невольно сжимаюсь, но Глеб тут же замирает. Он ждет, гладит меня по плечам, целует мокрые от слез глаза, шепчет ласковые слова, пока боль не уходит, уступая место теплу и доверию.

Мы становимся одним целым. Медленно, нежно, растворяясь друг в друге. В этом нет пошлости, только любовь и близость, от которой кружится голова. И когда всё заканчивается, он крепко прижимает меня к себе, укрывая своим пиджаком, словно защищая от всего мира.

Мы лежим в тишине, переплетясь ногами. Глеб накинул на нас свой пиджак. Я устроила голову на его груди, слушая, как постепенно замедляется его сердце. В кабинете пахнет любовью и терпкими духами.

— Ты как, моя хорошая? — его голос звучит низко, умиротворенно. Он целует меня в макушку, перебирая волосы.

— Счастлива, — шепчу я, закрывая глаза. — Я даже не знала, что так бывает. Не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

— Она и не закончится. Я тебя теперь никуда не отпущу, — он улыбается, прижимая меня к себе крепче.

Идиллию разрывает резкий, истеричный звук телефонного звонка.

Мы оба вздрагиваем. В этой священной тишине звук кажется чудовищным, предвещающим беду. Мой телефон вибрирует где-то на полу, в сумочке.

— Кто это может быть так поздно? — Глеб хмурится, но отпускает меня, чтобы я могла ответить.

Я, завернувшись в его рубашку, которую нащупала в темноте, встаю на ватных ногах и достаю телефон.

На экране светится: «Мама».

В груди мгновенно разливается ледяной холод, вытесняя всё тепло и негу. Руки начинают дрожать. Мама не звонит ночью. Никогда.

— Алло? Мам?

— Есения!!! — Крик мамы бьет по барабанным перепонкам, заставляя меня отшатнуться. Она захлебывается рыданиями, её голос срывается на визг животного ужаса. — Есения, срочно! Сюда!

— Что случилось?! Мама, не пугай меня!

— В четвертой городской! Мы на скорой! Ксюша... — она рыдает в трубку так страшно, что у меня темнеет в глазах. — Она задыхалась, Яся! Она посинела! Она перестала дышать прямо у меня на руках! Её увезли в реанимацию! Врачи ничего не говорят, бегают... Яся, я боюсь.

Слова падают на меня тяжелыми плитами. Перестала дышать. Реанимация.

Телефон выскальзывает из моих ослабевших, ледяных пальцев и глухо падает на ковролин.

— Есения?

Глеб оказывается рядом мгновенно. Он уже натянул брюки. Он хватает меня за плечи, вглядываясь в мое лицо, которое стало белее бумаги.

— Что? — он встряхивает меня, приводя в чувство. — Что случилось?!

Я поднимаю на него пустые, полные ужаса глаза.

— Ксюша... — шепчу я одними губами, и голос пропадает. — Реанимация. Она не дышала.

Глеб не задает вопросов. Вся мягкость и нега слетают с него мгновенно. Он подхватывает моё платье с пола и сует мне в руки, его голос становится жестким и собранным:

— Одевайся. Быстро. Мы едем.

Ночной город сливается в одну сплошную полосу размытых огней. Глеб ведет машину жестко, агрессивно, нарушая скоростной режим, но я чувствую не страх, а странную, замороженную благодарность. Если бы не он, я бы сейчас бежала по лужам или тряслась в такси, сходя с ума от неизвестности.

Его рука сжимает мою ладонь так крепко, что пальцы немеют. Но эта боль — единственное, что удерживает меня в реальности.

— Мы почти приехали, — его голос звучит ровно, как сталь. — Держись.

Мы влетаем на территорию больницы. Глеб паркуется прямо у входа в приемный покой, игнорируя запрещающие знаки.

— Идем.

Мы бежим по длинным, гулким коридорам, пропитанным запахом хлорки и человеческого горя. Я вижу маму издалека. Она сидит на потертой пластиковой кушетке в коридоре реанимации, сжавшись в маленький, дрожащий комок. Её лицо серое, старое, неузнаваемое.

— Мама! — кричу я.

Она поднимает голову, и в её глазах вспыхивает такая мука, что мне хочется выть. Она вскакивает и бросается ко мне.

— Яся! Ясенька! — она рыдает, цепляясь за меня холодными руками. — Они не пускают! Они ничего не говорят! Просто забрали её и всё! Час уже прошёл! Час!

Я обнимаю её, глажу по вздрагивающей