Всего одна ночь (СИ) - Лия Султан

— Я всё решу, — говорю я Лене твёрдо. — Прямо сейчас. Только… можно я посмотрю на Тима?

Она замирает. В глазах теперь сомнение, страх, растерянность. Секунда кажется вечностью.

— Лена, прошу, — добавляю мягче.

Она медлит, но всё же кивает

— Разувайся.

Я снимаю ботинки, иду за ней по коридору. Квартира тихая, каждый шаг звучит слишком громко. Она останавливается у двери, чуть приоткрывает её.

В детской — полумрак. Шторы задернуты, дневной свет не пробивается. Тишина такая, что слышно дыхание моего малыша.

Тимур спит на кровати, прижав к себе плюшевого Тигру из «Винни-Пуха». Он укрыт одеялом с машинками, но я вижу маленькие ладошки и пальчики, которые хочется расцеловать. Подойдя ближе, сажусь на край кровати и любуюсь им. Горло перехватывает от восторга. Как жаль, что меня не было, когда он родился, делал первые шаги, сказал первое слово. И как же я хочу отныне быть рядом с ним всегда.

Я чувствую, как во мне что-то крепнет. Большая любовь, на которую я раньше был не способен. И вместе с ним я ощущаю нечто другое, не менее сильное. Привязанность к женщине, которая стоит рядом со мной. К той, что подарила мне этого мальчика, оставила, не избавилась как от последствия той одной ночи.

Я смотрю на неё, но она отводит взгляд, а потом и вовсе уходит. Облажался я по полной программе. Переоценил себя и недооценил Майру. Сам виноват — не надо было будить во мне зверя.

Покинув дом Лены, еду к пока ещё жене. В груди клубится злость, смешанная с ледяным спокойствием. Я знаю: если сейчас промолчу, если не обозначу границы — дальше будет только хуже. Майра переступила последнюю черту. Если раньше я терпел её необоснованную ревность, перепады настроения и прочие закидоны, то теперь моё терпение висит на тонком волоске.

Она открывает дверь, как будто ждала меня. Прищур, тонкая улыбка — снова играет роль.

— Ты всё-таки пришёл, — произносит тихо, но с вызовом. — Шлюха твоя пожаловалась? А что так долго?

У меня срывает чеку, я хватаю её за руку и дёргаю на себя.

— Ещё одно слово, ещё одна подобная выходка, даже взгляд в их сторону, — голос у меня жёсткий, — и я аннулирую все обещания. Не получишь ничего, выкину тебя с голой задницей, как и подобрал.

Она хмыкает.

— Ох, как ты запел. А хочешь, я тебе так разрушу репутацию, что ты будешь умолять взять тебя обратно?

Желваки на скулах сводит.

— Майра, смотри, не переиграй сама себя, — надавливаю пальцами на кожу. — Ты и так много моей крови выпила, смотри не подавись.

— Не подавлюсь, — морщится она и с обидой произносит: — Четыре года, Амир. Четыре года я была твоей женой! А ты завёл токал. Пока я пыталась забеременеть, ты сделал ребёнка на стороне. И этого я тебе не прощу.

— Сколько тебе повторять: я никогда тебе не изменял. Лена была в моей жизни до тебя. Я узнал о ребёнке недавно, причём случайно. Мудрая женщина повела бы себя иначе. Но ты никогда не была мудрой. Ты всегда видела только то, что хотела.

— Конечно, у тебя я всегда во всём виновата!

Она заводится и пытается вырвать руку из захвата. Я же крепче её сжимаю, наклоняюсь и ровно говорю:

— Я предупреждаю. При разводе ты можешь уйти ни с чем. Но если ещё раз посмеешь тронуть моего ребёнка и его мать — очень сильно пожалеешь.

— Угрожаешь мне? — у неё всё-таки получается отойти от меня. Она гладит кожу на руке, где остались следы от моих пальцев, и внезапно преображается прямо на моих глазах.

Первое, что делает, — резко рвёт ворот платья со всей силы, на которую только способна.

Я смотрю на неё, и меня охватывает странное ощущение: передо мной не женщина, с которой я делил дом четыре года, а актриса на сцене, готовая любой ценой выдавить из меня нужную эмоцию.

— Ты что, совсем больная? — спрашиваю, с трудом удерживая равнодушие в голосе.

Она не отвечает. Только улыбается — тонко, зло, победно. Пальцы скользят к подолу. Одно движение— и он разрывается по диагонали, оголяя колено. Майра стоит передо мной, дышит часто, грудь ходит ходуном, а в глазах вспыхивает безумный блеск.

Я делаю шаг назад, потому что чувствую: ещё мгновение — и всё это может превратиться в ловушку. Она ищет не разговор, не решение — она ищет повод. Повод выставить меня чудовищем.

— Люди любят жертв, — произносит она тихо, но зловеще. — Они поверят мне. Они увидят разодранное платье, услышат мои крики, мои слёзы. И скажут: «Бедная женщина. Муж избивал её, изменял, унижал». А ты? Ты будешь монстром, Амир. Эту историю растиражируют все СМИ, ты вылетишь с поста, на тебя заведут уголовное дело за бытовое насилие. Хочешь?

Я смотрю на неё и понимаю: это и есть её правда. Она готова вгрызаться в неё зубами, лишь бы не отпустить.

— Ты с ума сошла. Тебя надо лечить, Майра.

Но она только смеётся.

Я опускаю голову, тру переносицу, а свободной рукой достаю мобильный. Нажимаю быстро на кнопки, и стены коридора вновь дрожат от её голоса:

«Люди любят жертв. Они поверят мне. Они увидят разодранное платье, услышат мои крики, мои слёзы. И скажут: бедная женщина. Муж избивал её, изменял, унижал. А ты? Ты будешь монстром, Амир. Эту историю растиражируют все СМИ».

Майра белеет на глазах, зрачки расширяются от ужаса.

— Сволочь, — выдавливает она.

Я выключаю аудиозапись, убираю телефон в карман и смотрю на неё из-под бровей.

— Если хоть волос упадёт с головы моего ребёнка или его матери — я солью эту запись и уничтожу тебя. Поняла?

— Пошёл ты.

— Поняла, значит. Это последний раз, когда мы с тобой один на один встречаемся. Теперь — только в суде.

Лена

Воскресное утро пахнет блинчиками. Я стою у плиты, переворачиваю один на сковороде, а Тим сидит за столом, болтает ногами и ждёт свою порцию, поглядывая на меня в нетерпении.

— Мам, со сгущёнкой, ладно? — говорит с надеждой.

— Сначала со сметаной, потом со сгущёнкой, — отвечаю я, ставлю тарелку перед ним и достаю нижние, остывшие. Не успеваю оглянуться, как он уже уплетает, чавкая от удовольствия.

Телефон вибрирует на столешнице. Я бросаю взгляд — Амир. Сердце неприятно дёргается.