Мой вызов. Осколки нас - Ронни Траумер

— Врёте, — мотаю головой, потому что я знаю эту историю, и она совсем другая.

— Зачем мне это? Скажи спасибо, что глаза тебе открываю, подумай, прежде чем связаться с этой семейкой, — совет из его уст звучит смешно и тупо, учитывая, что он ничем не лучше. — Не факт, что Грозный-младший не выкинет тебя так же, как папаша выкинул его мать…

— Давид не такой! — восклицаю, вставая на защиту.

— Ну да, а ведёт себя точно как Тимур в молодости, — отрывает свою задницу от стола, выпрямившись во весь рост. — Суд через два дня, ты должна выглядеть нормально, а не как монгол…

— А что потом? — решаю прощупать почву.

— Потом? — задумывается на секунду. — Мне от тебя нужны только показания, а если решишь кому-то рассказать, что была у меня в гостях… это будет плохое решение. А вот Тимур тебя убьёт, и не потому, что есть дело до сына, а потому что он привык убирать тех, кто хоть как-то ему насолил. А благодаря тебе его фамилию теперь будут связывать с тюрягой, — договаривает и покидает комнату, оставляя меня вариться в этом котле.

Аля

Меня не отпустили до самого суда, и даже когда этот день пришёл, я оставалась сидеть в машине с двумя вооружёнными охранниками, пока не настал мой час.

— Не вздумай что-нибудь выкинуть, у меня приказ прострелить тебе голову при любой малейшей ошибке, — заявил один из моих надзирателей, получив сообщение выпустить меня.

Я понимающе кивнула, не в силах вымолвить хоть слово. Мне через пять минут предстоит предать любимого человека, и я не могу справиться с нервами и непрошенными слезами. Нельзя плакать! Надо продержаться несколько минут, а потом всё решу, плевать, что Воронцов говорил, я всё равно пойду к отцу Давида.

— Одно лишнее слово, и зал суда будет последним, что ты увидишь, — стоящий у дверей зала полицейский зашипел мне на ухо, пока ждала, что меня вызовут.

Вытаращила глаза на него, удивлённая тем, что у Воронцовых везде свои люди есть и за мной хорошо следят.

— Он не сядет, но и ты жить не будешь, а первым сдохнет твой отпрыск, — добавляет мужчина с усами, сверкнув лезвием ножа из-под рукава кителя.

На инстинктах накрываю плоский живот, подбираясь от страха и молясь, чтобы меня наконец вызвали и всё это закончилось, иначе я потеряю ребёнка от стольких нервов.

Вот честное слово, не была бы беременна, не боялась бы так. Плюнула бы на всё и в самом зале суда сказала всё, как есть. Про похищение, плен и угрозы. И даже если бы меня зарезали, не жалела бы ни секунды. Но малыша не могу подвергать опасности, и, уверена, Давид был бы на моей стороне и сам бы велел дать показания против него. Правда, если бы он был в курсе всего этого, он решил всё по-другому, и все те, кто мне угрожал, пожалели бы об этом.

Но если бы, да кабы… все не так, и, если я хочу сохранить этого ребёнка, мне придётся предать его отца.

Чего мне стоило сказать все те слова про Давида перед судом, одному богу известно. Каждое слово как лезвие ножа, резало по живому, оставляя глубокие кровоточащие раны. И как я выдержала его крики в мою сторону тоже понятия не имею, думала только о малыше, стараясь абстрагироваться от всего.

А он кричал, и пусть был в гневе, но я слышала, кожей ощущала боль в его голосе. Не знаю, как не заплакала, как смогла оставаться холодной, понимая, что причиняю ему ещё большую боль. Мысленно молила его простить, пока у самой сердце крошилось.

И вот прозвучал приговор, и когда я услышала, что ему дали один год, выдохнула с таким облегчением, что губ даже лёгкая улыбка коснулась. Год — это ни о чём, это не восемь лет, и когда он выйдет, ребёночек наш будет ещё маленький, и он не много потеряет. Господи, спасибо тебе, что всё так, а не хуже.

Люди собирались на выход, а я сидела и выравнивала дыхание, пока в мой локоть не впились чьи-то руки и меня грубо подняли на ноги.

— А ну пошли, тварь, — процедил сквозь зубы Тимур Айдарович и потащил меня на выход.

Я шла, не сопротивляясь, ведь сама хотела поговорить и пропустила мимо ушей его оскорбление, его тоже можно понять. Когда вышли из зала суда, словно в замедленной съёмке столкнулась глазами сначала с угрожавшим мне полицейским, затем с тяжёлым взглядом Воронцова, обещающим мне все кары небесные, если рот открою.

— Знаешь, как поступали с предателями в девяностых? — спрашивает отец Давида, прижав меня к стене в коридоре. — Лес, лопата, могила, — я уже поняла, что он далеко не законопослушный гражданин, но чтобы угрожать девчонке, годившейся ему в дочери, в месте, где куча представителей власти, — просто сцена из какого-нибудь фильма. — За сына заживо закопаю, чтобы умирала медленно и в муках.

— Послушайте… — попыталась я что-то сказать, но он так сильно сжал мой локоть, что я чуть не взвыла от боли.

— Это ты послушай, — ткнув в меня пальцем, наклонился к моему лицу. — Я таких, как ты, за свою жизнь немало видел. Приезжаете из своих деревень и ложитесь под того, у кого кошелёк тяжелее. Что, Воронцовы оказались богаче?

— Мне не нужны деньги, я не могла…

— Врать мне не надо! — снова прерывает. — Разорвал бы тебя на куски голыми руками, но не здесь. А предателей нужно уничтожать сразу, — добавил с ненавистью. — Предал раз, предаст и второй, — подошедший к нам адвокат Давида спас меня, даже не подозревая об этом, и я, воспользовавшись заминкой, трусливо сбежала.

Бежала без оглядки, заливаясь слезами и оборачиваясь назад, боясь, что за мной гонится не только Тимур Айдарович, но и Воронцовы, однако никого не было видно, наверное, думали, что и так найдут. Ноги уже не держали, и на свой страх и риск я остановилась и присела на выступ какого-то забора.

— Что мне делать? — спросила в пустоту, закрыв лицо руками.

Грозный-старший явно настроен серьёзно, да и Воронцовым не верю, не оставят они свидетеля в живых. Я правда надеялась, что вернусь в квартиру Давида, и будем ждать его с малышом дома. При первой же возможность