Развод в 40. Новое счастье - Марина Латрина

Стас обнял меня крепче, прижимаясь губами к макушке.

— Ты всегда была такой, Аня. Просто рядом был не тот человек, чтобы это замечать.

* * *

Проснулась я утром от солнечного света, льющегося сквозь незашторенные окна, и запаха кофе, доносящегося с кухни. Стас, уже одетый в домашние брюки и растянутую футболку — совершенно непривычный образ после строгих костюмов, — стоял у плиты, жаря яичницу с явно преувеличенной сосредоточенностью человека, твёрдо решившего не испортить хотя бы завтрак после вчерашней истории с пересоленной пастой.

— Доброе утро, — сказал он, заметив меня в дверях кухни, одетую только в его рубашку. — Как спалось?

— Лучше, чем за последние восемнадцать лет, — честно призналась я, подходя ближе и обнимая его со спины.

— Если честно, — он повернулся ко мне с притворно виноватой улыбкой, помахивая лопаткой, — я вообще-то звал тебя вчера исключительно на ужин. Всё остальное — чистая самодеятельность с твоей стороны.

— Да неужели, — я фыркнула, отбирая у него лопатку. — Что-то не припомню, чтобы я тебя особо принуждала.

— Ну, значит, обоюдная самодеятельность, — он притянул меня ближе, целуя в висок. — Ни капли не жалею, если что.

— Я тоже, — я улыбнулась, устраиваясь в его объятиях. — Более чем довольна. Всем.

Он повернулся, коротко, но с чувством поцеловал меня в лоб, и в этом простом жесте — не страстном, а именно нежном, будничном, — я почувствовала то самое ощущение, которого была лишена все эти годы замужества: спокойную, ничем не омрачённую уверенность в том, что я наконец там, где должна быть.

Надолго ли это счастье — или жизнь готовит ей новый сюрприз?

Не всё, впрочем, давалось мне легко. Примерно через месяц после той первой ночи, когда мы со Стасом уже проводили вместе почти каждые выходные, меня разбудил среди ночи собственный сдавленный вздох — приснился Петя, застывший у окна отеля с бокалом в руке, только во сне он почему-то не выронил бокал, а швырнул им прямо в меня, и я проснулась с колотящимся сердцем и странным, тягостным ощущением, будто что-то в жизни вот-вот снова пойдёт наперекосяк.

— Эй, — Стас тут же проснулся, почувствовав моё движение, и выключил прикроватный свет, который забыли погасить с вечера. — Что случилось?

— Ничего, — я попыталась отмахнуться, устыдившись собственной уязвимости. — Просто кошмар. Глупость.

— Расскажи, — тихо, но настойчиво попросил он, притягивая меня к себе.

И я рассказала — впервые за долгое время позволив себе озвучить не страх, а что-то более сложное: горькое, застарелое разочарование в мужчинах вообще, привычку ждать подвоха даже там, где всё складывается хорошо. И то смутное, суеверное чувство, что подобный сон — не просто игра уставшего подсознания, а какой-то дурной знак, будто Петя из сна пытается предупредить о чём-то наяву.

— Знаешь, — сказал Стас, выслушав меня до конца, не перебивая и не пытаясь поспешно утешить дежурными фразами, — то, что тебе иногда снится подобное — это не слабость и не пророчество. Это просто память, которая ещё не до конца переварила восемнадцать лет твоей жизни. А что касается Петра — вряд ли у него хватит духу на что-то, что выходит за рамки скандала на людях и жалости к себе. Такие, как он, умеют быть громкими только там, где ничем не рискуют.

— Хочется в это верить, — тихо сказала я.

— Верь, — он поцеловал меня в макушку. — А если вдруг ошибусь — что ж, буду рядом, разберёмся вместе. Достаточно, чтобы рядом был человек, с которым не страшно бояться.

Я заснула в ту ночь у него на груди, впервые за долгое время ощущая, что мои страхи, какими бы иррациональными они ни казались при свете дня, не делают меня слабее в его глазах — и это открытие, пожалуй, значило для меня больше, чем любые красивые признания.

На родительское собрание в саду у Серёжи мы со Стасом отправились вместе — он как раз заехал за мной после собственных переговоров, чтобы заодно познакомиться поближе с воспитательницей, о которой Серёжа рассказывал с таким восторгом. С тех пор как мы со Стасом начали официально считаться парой, прошло уже несколько месяцев, и появляться вместе на подобных мероприятиях стало для нас почти обыденностью — но именно на этом собрании неожиданно объявился Петя, по всей видимости, в очередном порыве доказать себе и окружающим, что остаётся хорошим отцом, хотя в последнее время звонил сыну от силы раз в две недели.

Воспитательница, миловидная женщина средних лет по имени Галина Петровна, встретила нас у входа в группу с приветливой, чуть удивлённой улыбкой.

— А вы, значит, тот самый дядя Стас, — сказала она, окидывая Стаса оценивающим взглядом. — Серёжа рассказывает о вас на каждом занятии по рисованию — у нас уже три портрета динозавров с подписью «мой лучший друг».

— Мне льстит такая слава, — Стас явно смутился, впервые за всё время нашего знакомства теряя привычную деловую невозмутимость. — Хотя не уверен, что заслужил её исключительно динозаврами.

— Поверьте, в его возрасте это высшая форма признания, — рассмеялась Галина Петровна. — Куда выше, чем просто «хороший человек».

Петя заметил нас сразу, как только мы вошли в холл — рука Стаса чуть придерживала меня за поясницу, самым обычным, ничего не значащим жестом, но именно эта естественность, судя по всему, ударила по нему больнее всего.

— Вы издеваетесь? — процедил он, подходя ближе, пока другие родители делали вид, что увлечены изучением детских рисунков на стенде. — Со своим адвокатом? Серьёзно, Аня?

— С моим мужчиной, Петя, — спокойно поправила я. — Адвокатом он тоже был, но это уже в прошлом.

Петя побагровел, переводя взгляд с меня на Стаса и обратно, будто до сих пор отказывался поверить собственным глазам.

— Как это понимать? Ты спала с ним, пока он вёл моё дело?

— О, поверь, у меня и без твоих домыслов было чем заняться в те месяцы, — я закатила глаза с деланой скукой. — Но раз уж ты завёл разговор об изменах — тебе, конечно, виднее, как это работает технически. Ты у нас признанный эксперт.

— Мы начали встречаться уже после развода, — вмешался Стас, и в его голосе, обычно ровном и деловом, впервые за всё время нашего знакомства прозвучали жёсткие, почти хищные нотки. — Но даже если бы это было иначе, вас, Пётр, это бы не касалось. Вы потеряли право задавать подобные вопросы в тот самый