Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова

Мне нужен свежий воздух, но я могу только хватать ртом крошечные, бесполезные глотки. Голова раскалывается.

Всё вокруг моментально становится невыносимо ярким и давящим.

Перед глазами только фотография, на которой мой муж держит в своих руках этот розовый свёрток.

Это не просто предательство. Это разрыв реальности.

Неужели эти недели страха, волнения и борьбы за хрупкое будущее, которое могло оборваться в любой момент, были напрасны? Неужели всё, что Гордей говорил, о чём спорил, чего боялся… было ложью, прикрывающей другую, тайную жизнь?

Закрываю глаза, пытаюсь остановить этот вихрь, но вместо тишины в сознании возникает единственная, мучительная картина: лицо мужа, искажённое гневом и страхом, в тот вечер, несколько недель назад. Вечер, когда я сказала ему.

Свет в столовой был тёплым, янтарным. На столе уже стоял ужин. Гордей сидел напротив, в своей белоснежной рубашке, идеальный, как всегда: чёткий, собранный, с проницательным взглядом. Он рассказывал что-то, но я едва слышала, потому что в руках у меня была невидимая граната с выдернутой чекой.

– Гордей, – прервала его. – У меня... новость.

Он поднял бровь, смерив меня оценивающим взглядом. В нём всегда читалась готовность к любой информации.

– И?

Я сделала глубокий вдох. Репетировала эту фразу десятки раз, но произнсти ее вслух было осказывается очень сложно.

– Я беременна.

Тишина. В одну секунду тёплый, янтарный свет, казалось, погас. Гордей перестал жевать. Замер. Его взгляд не изменился: он по-прежнему был проницательным, но теперь в нём появилось что-то холодное, что-то похожее на ужас.

– Что ты сказала? – не вопрос. Это приказ повторить, отменить, опровергнуть.

– Я... Я беременна, Гордей.

Муж отложил столовый прибор. Металл стукнул о фарфор громче выстрела. Он медленно, очень медленно провёл рукой по волосам, его военная выправка начала рушиться.

– Ты же пила таблетки, – произнес он ровно, без единой эмоции. И от этого спокойствия мне стало страшно. – И ты же знаешь, что тебе нельзя...

– Я бросила таблетки, – на меня постепенно надвигалась паника. – И я была у врача. Да, риски есть, но они…

– Риски? – Гордей вскочил, стул упал на пол. – Варя, послушай меня внимательно! – Он подошел ко мне, нависая. Я же вся съежилась под его тяжелым, злым взглядом. – У тебя противопоказания по сердцу. Это не просто риски. Это чёртовы гарантии того, что тебя может не стать! Нам это прямо сказал кардиолог два года назад, когда ты в очередной раз обмолвилась о детях! Ты забыла?!

Слова мужа были пропитаны не гневом, а чистым, животным страхом, который он, человек-скала, отказывался признавать. Он не хотел, чтобы я это видела.

– Я ничего не забыла! Но медицина идёт вперёд! Мне сказали, что при постоянном контроле, если соблюдать...

– Нет! – рявкнул Гордей и отступил на шаг. Он будто возвёл вокруг себя невидимую стену. – Я против. Категорически. Я не могу позволить, чтобы ты... чтобы я... Я тебя люблю! Ты — это всё, что у меня есть. Мне не нужно это «счастье» ценой твоего здоровья!

У меня начинала кружиться голова. Эта тяжесть в груди... это не только эмоции. Это от напряжения. Но я не могла отступить.

– Ты просто не хочешь детей, Гордей! Скажи прямо!

Он оскалился. Это была не улыбка, а гримаса отвращения к собственным слабостям. Он не хотел детей. Никогда. Ему хватало его работы, его порядка, его жизни по расписанию.

– Да. И что? Это преступление? Я не хочу тебя терять! Ты не понимаешь, это не о ребёнке! Это о тебе! Я не переживу, если... – Он не закончил. Просто отвернулся к окну, обрывая себя.

– А я хочу детей! – резко встала. Ноги еле держали, но я упрямо шагнула к нему. – И я выношу его! Потому что иначе зачем вообще жить? Просто пить, есть? И умереть в одиночестве? Просто поверь мне. Я чувствую, что всё будет хороошо! И... и если что-то пойдёт не так, – я запнулась, слёзы уже душили меня, – то у тебя останется... память о нас! Частичка меня!

Гордей развернулся. Его глаза сверкнули, и в них впервые появился настоящий гнев.

– Мне не нужна такая память! Ты слышишь?! Мне нужна ты! Живая! А не этот... этот, как ты его назвала, «подарок», который может убить тебя! Это эгоизм чистой воды с твоей стороны! Ты подумала только о себе, но не спросила о моем желании. Я не допущу, чтобы ты так рисковала.

– Аборт? – произнесла холодно, и это слово повисло в воздухе, ядовитое и острое. – Ты просишь меня об аборте?

– Я требую, чтобы ты подумала о себе! – Гордей подошёл, схватил меня за плечи. – Я люблю тебя, Варя! А этот ребёнок, – он сделал паузу, — он для меня не рождённый! Не существующий! Никто.

Мы ругались до глубокой ночи. Он давил, объяснял риски, ссылался на врачей, на нашу совместную жизнь. Я плакала, замыкалась, повторяла, что не откажусь, что это мой выбор, моё тело.

В ту ночь он впервые ушёл из дома, а потом лег спать в гостевую комнату. Это была не просто ссора. Это была трещина в нашем фундаменте, через которую хлестал холодный ветер.

Гордей так и остался против. Жёстко, недвусмысленно против.

Он перестал спрашивать о самочувствии, старался не касаться моего живота, но при этом с маниакальным упорством следил, чтобы я вовремя принимала все лекарства, контролировал мой режим дня.

Это была его извращённая форма заботы, его способ контролировать риск. Он думал, что я сдамся. Я думала, что он поймёт.

Открываю глаза и возвращаюсь в реальность. Руки дрожат. В голове шумит.

Отказ Гордея от нашего ребёнка, его страх за мою жизнь, его жёсткое «мне не нужна такая память» — всё это рушится, как карточный домик, при виде этой одной, единственной фотографии.

Он не хочет ребёнка от меня, потому что боится меня потерять. Да уж...

Но при этом он хочет ребёнка… от другой. От той юной девахи, которая не имеет «противопоказаний по сердцу». От той, которая не пьет горстями таблетки.

Чувствую спазм в животе. Знакомый, резкий. От ледяного ужаса. Прижимаю ладони к животу, пытаюсь согреть его, успокоить. Горячие, обжигающие слёзы текут по щекам.

Как военный, Гордей всегда отличался чётким разделением. Чёрное и белое. Работа и дом. Долг