Когда я встретила твоего брата - Джанет Раллисон

Когда Белла и Флинн прислонились к вазону в ожидании еды, она попыталась убедить себя, что беспокоиться о том, что он о ней подумает, — нелепо. Марко был тем мужчиной, которого она хотела. Флинн же — всего лишь… препятствие, которое нужно обойти.

И да, ей было весело с ним — плавать с маской и трубкой. Он был интересным, умным, и, если быть честной до конца, она была вынуждена признать: целовался он потрясающе. Но при этом он обманул её. Повёл себя нечестно. Притворялся, что заинтересован, лишь затем, чтобы оттолкнуть её от Марко.

Белла рассеянно провела пальцами по краю кашпо.

— Наверное, нам стоит договориться о деталях наших «отношений», чтобы не противоречить друг другу при твоей семье. Ты приезжаешь ко мне в Нью-Йорк по выходным? Так мы встречаемся?

Он на мгновение задумался.

— Нет. Каждые выходные ты приезжаешь в Вашингтон. Так будет честнее — не в одну сторону.

— Конечно. Не дай бог, я воспользуюсь тобой в наших фальшивых отношениях.

— Но я не остаюсь у тебя, — добавил он, подчёркивая. — Мои родители этого не одобрили бы. Вообще. Моя мама расплакалась бы, если бы узнала, что мы спим вместе. Так что, по версии для семьи, у тебя свой номер в отеле, и мы ждём до свадьбы.

Белла знала, что Марко вырос в религиозной семье. В колледже он каждое воскресенье ходил в церковь. Но она не ожидала, что Флинн будет придерживаться тех же принципов.

— Твои родители не знают, что ты неисправимый плейбой?

Он рассмеялся.

— Я слишком занят работой, чтобы быть неисправимым плейбоем.

— Ты говорил, что часто бываешь в Канкуне. Должно же у тебя оставаться свободное время.

— У «Бейнбридж» здесь бизнес. И я единственный партнёр, который говорит по-испански.

Она окинула его взглядом — скользнула по линии щеки, по чётко очерченной челюсти. «Справедливо, что Бог создал две копии такого лица», — мелькнуло у неё. Такое произведение искусства стоило воспроизвести.

— Можешь отрицать сколько угодно, но от тебя всё равно веет плейбоем. Красивый, богатый, целуешь малознакомых женщин… а потом приглашаешь их на рассветные круизы.

Он приподнял бровь.

— Если я правильно помню, это ты поцеловала меня первой.

— Да. Но ты явно знал, как отвечать. И очень хорошо.

Он улыбнулся — и если бы она не знала его лучше, то решила бы, что он флиртует.

— Возможно, ты меня вдохновила. Потому что ты… неисправимая… как это назвать? Женская версия плейбоя? Тусовщица? Соблазнительница?

Она покачала головой.

— Ни то ни другое. Я слишком занята в «Фонтэн», чтобы часто ходить на свидания. И работаю в основном с женщинами. А единственный холостой гетеросексуальный мужчина у нас… — мысль о Себастьяне заставила её едва заметно передёрнуться. — Скажем так, если ты всё-таки купишь «Фонтэн», я знаю, кого стоит понизить в должности.

— Ты меня заинтриговала. Что с ним не так?

Она не ответила.

Вместо этого её мысли унеслись к последним шести годам. Как мало у неё было свиданий. В клубах мужчины проявляли к ней интерес — но она сразу отсеивала их. Ей не нужны были завсегдатаи ночной жизни. Она искала другого.

Трудолюбивого. Успешного. Умного.

И — как Марко — доброго, щедрого, стремящегося сделать мир лучше.

Марко всегда был для неё эталоном.

Но вместо того чтобы искать кого-то похожего на него, она построила жизнь, состоящую из бесконечных рабочих часов. Дом — работа. Работа — дом. И редкие вечера с эскизами будущих коллекций.

Сто двадцать процентов. Вот что нужно для успеха.

«Но куда меня это привело?..»

Теперь всё это не казалось успехом. Скорее — компромиссом. Будто она пожертвовала личной жизнью ради карьеры… которая в итоге привела её совсем не туда, куда она рассчитывала.

— Возможно, моя проблема в том, что я работаю среди слишком большого количества красивых женщин — моделей, байеров, дизайнеров. Все в этой индустрии стройные и элегантные. Перенасыщение предложения при недостатке спроса. Мне стоило выбрать сферу, где больше мужчин: строительство, политика… может быть, NASCAR.

— Если бы ты попала в NASCAR, гонщики, по крайней мере, были бы одеты лучше.

— Верно. В той форме, что они носят сейчас, они больше похожи на ярко раскрашенных космонавтов.

Он рассмеялся, и этот смех ей понравился — глубокий, тёплый, насыщенный.

— Ещё не поздно сменить профессию.

— Я уже однажды это сделала. Сначала училась на химического инженера, пока Марко не убедил меня следовать своим увлечениям.

— Похоже, ты приняла его совет близко к сердцу. Подошла к делу со всей страстью.

Она легко хлопнула его по руке.

— Возможно, я поцеловала тебя первой, но ты ответил на поцелуй.

— Это правда. — Теперь он не выглядел особенно довольным этим фактом. — Значит, Марко спас тебя от инженерии и направил в мир моды.

Похоже, он считал это сомнительным решением. Мать Беллы до сих пор думала так же — уверенная, что мир моды населен людьми вроде персонажей из «Дьявол носит Prada» — тщеславными, поверхностными и самодовольными.

— Тебе моя работа кажется поверхностной? — спросила Белла.

— Нет, — ответил Флинн, и его голос прозвучал искреннее, чем она ожидала. — Люди выражают себя через одежду. Я, например, рад, что могу просто зайти в магазин и купить то, что мне нужно. Если бы пришлось полагаться на собственные навыки шитья, у меня была бы одна-единственная одежда — и та выглядела бы так, будто её сняли с пугала. — Он чуть наклонил голову, изучая её реакцию. — Вопрос в другом: ты рада, что ушла из инженерии? Вчера ты выглядела очень недовольной своей работой.

Она была расстроена. И всё ещё оставалась расстроенной.

— Я работаю больше, чем инженер, а зарабатываю меньше. И пару дней назад едва не швырнула тарелку с фуа-гра в Себастьяна, но…

Как объяснить то чувство, когда создаёшь что-то красивое? Когда ткани, линии, детали вдруг складываются во что-то цельное — почти магическое?

Она не могла подобрать слова, чтобы описать то удовлетворение, которое испытывала, когда её эскизы оживали и попадали в магазины.

— Последние пять лет я помогаю женщинам чувствовать себя красивыми, уверенными в себе. Это ведь стоит того, правда?

— Правда? — он не спорил, просто спрашивал.

Она не собиралась заниматься самокопанием в этой поездке, но вопрос задел её. И теперь всё, о чём она могла думать, — это о том,