Вернуть свое - Мария Зайцева

Я не стонала даже, только дышала хрипло, с всхлипами в ответ на каждый медленный, мучительно медленный толчок.

И казалось, что меня несут в огненную бездну, топят в ней, погружают с головой, мерно и неотвратимо.

Мой первый мужчина был безжалостным.

Тяжелым, горячим, каменным…

Напряженно двигался, скользил жесткими руками по бедрам, сжимал талию, грудь, ловил подбородок, стискивал властно, не позволяя отклониться, жадно вылизывал шею и скулы, прикусывал, тихо, возбужденно рыча что-то повелительное.

И я, распластанная под ним, ошеломленно принимала все: движения, ласки, поцелуи, укусы, слова… Все принимала. И поглощала.

И, вероятно, каким-то образом переплавляла это в себе, выводя правильный телесный ответ.

Тоже целуя, лаская, царапая, кусая даже…

Я не знаю, откуда это во мне тогда взялось, может, просто организм пытался так защититься, найти какую-то свою реальность, правильность в происходящем.

И находил.

А мой любовник отлично чувствовал этот ответ, ловил его и усиливал многократно.

Я не помню, чем закончилась та безумная наша схватка: он победил? Или я все же? Наверно, я, потому что сладкие мучительные судороги, словно удары тока, прошили насквозь, смешав воедино наслаждение и боль.

Это я помню.

А еще помню тихое довольное рычание зверя, терзающего меня в ту ночь.

Оно мне тоже часто снилось. Потом.

Когда я нашла в себе силы сбежать из его клетки.

Открываю глаза и смотрю в белый потолок. Незнакомый…

Поворачиваю голову.

Окно.

За ним — яркий утренний свет. Зелень. Простор.

— Где я? — выдыхаю тихо, даже не ожидая ответа, просто для себя.

Но ответ получаю:

— Дома.

Симонов сидит рядом с окном, в кресле, в привычной для себя полутени, которую создает блэкаут штора. Полуголый. В небольшой бороде — седина искрами.

И взгляд — светлый, ледяной.

Интересно, давно сидит?

Хотя, нет.

Не интересно.

— Это не мой дом, — упрямо шепчу я, подтягиваясь на кровати, садясь удобней, насколько это вообще актуально в моем положении.

— Это мой дом, — отвечает он, — и твой значит.

— Тот самый, что декорировала твоя последняя жена?

Симонов щурится, и я понимаю, что угадала.

Что у него, этого невыносимого гада, хватило совести и мозгов привезти меня в семейное гнездо, которое украшала другая самочка.

В этом весь Симонов.

Все понимает, все знает.

Но в мелочах прокалывается.

Не чувствует их просто.

Или считает несущественными.

— Ты переделаешь на свой вкус, — говорит он.

Боже… Невыносимый…

— Нет, спасибо. Я уже декорировала тебе дом. Ты его сжег. Другого дома не будет.

— А ты чего тут забыла?

Я бы подумала, что Авдеев, как обычно, издевается, но выглядел он реально удивленным.

Увидел меня, проходящую по опенспейсу к своему столу, и глаза чуть из-за оправы модных очков не вылезли от шока.

— И тебе доброе утро, — я решила быть вежливой.

Прошла мимо его стола к своему, осмотрела его девственную пустоту. Пустоту абсолютную, то есть моего рабочего ноута не было видно, как и некоторых личных вещей, обычно оставляемых на рабочем месте. Складывалось ощущение, что меня просто стерли из этой реальности за несколько дней отсутствия.

— А что такое? — я повернулась к молчаливо наблюдающему за моими действиями Авдееву, — где мои вещи?

— Эм-м-м… Наверно, сложили в коробку какую-нибудь и в подсобку унесли…

— Почему?

Вопрос я задала на всякий случай, хотя уже понимала, что случилось.

Меня таки уволили.

Понятно, что иного ожидать не приходилось: на рабочем месте меня не было неделю. Пропала без звонка, без предупреждения.

Симонов что-то говорил о том, что решит этот вопрос, в самом начале еще говорил… И потом, когда мы пять дней провели в том домике, тоже что-то такое было… Но, вероятно, вопрос не решился, раз меня уволили все-таки.

Обидно. Тем более, что моей-то вины тут не было!

Когда все закончилось, и мне позволили вернуться в мою реальность, признав мир вокруг более-менее безопасным, я решила в первую очередь выйти на работу и сгонять потом в универ.

И сделать это лично, потому что звонить после пропажи со всех радаров… Как-то не то.

Да и в жизнь мою меня отпустили очень даже… опосредованно. Проще говоря, домой, в свою комнату в квартире тетки, я так и не попала.

Прошлой ночью Симонов, как обычно, злой и напряженный, приехал в дом уже после того, как дети уснули, утащил меня в спальню, там долго отводил душу, сладко валяя меня по кровати и доводя до полной отключки мозга, а потом, уже под утро, соизволил выдать информацию, что я могу заняться работой. Если есть желание.

Я ошалела, но не настолько, чтоб не попытаться задать уточняющие вопросы.

За неделю плотного общения с этим мужчиной я уже успела выяснить, что спрашивать надо конкретно и подробно. Он не будет врать. Но и лишнего не скажет.

Всю эту неделю у моей жизни был один и тот же сценарий, один и тот же день сурка.

В светлое время суток — нянька для сыновей Симонова. В темное время суток — его постельная игрушка.

Иногда я задумывалась о том, почему с таким спокойствием и легкостью даже приняла это положение вещей?

Как вообще у меня мозг так быстро повернулся?

Наверно, тут комплекс мероприятий случился: сама ситуация, опасная, жесткая, травмирующая не только меня, но и мальчиков. И я изо всех сил прятала свои эмоции днем, при общении с ними, пытаясь переключиться на позитив. Они и без того настрадались, зачем их дополнительно грузить?

Мы проводили дни легко, играя, читая, общаясь, занимаясь всеми теми отвлекающими и отнимающими много времени делами, которые знакомы прекрасно каждой женщине, постоянно сидящей в доме с детьми. Сава, несмотря на то, что был совершенно чудным малышом, невероятно обаятельным, веселым, спокойным и не капризным, все же имел все милые возрастные особенности, характерные трехлеткам.

Три года — это сложный период в жизни человека. Я такое переживала со своими братом и сестренкой, потому понимала, что к чему. Ребенок в