Чемпион. Буду биться за тебя - Катя Кекс

Каминная кочерга. Армированный прут. Тяжёлый, холодный, надёжный.

Я выставила его перед собой и сказала: «Не подходите». Голос был чужой. Металлический. Я сама его не узнала.

Он остановился. Но не испугался. Он смотрел на меня как на истеричку, которая портит ему вечер.

— Ну чего ты, дура? Я же по-хорошему. Денег дам. Ну хочешь — сверху. Хочешь — контракт на сезон. Чё ты ломаешься?

И тогда я закричала.

Я не хотела кричать. Крик вырвался сам. Громкий, отчаянный, на весь участок. Я орала: «Отпустите меня!» — и понимала, что никто не придёт. Что вокруг — охраняемый посёлок, где у каждого свой дом, свой забор, свой мирок. Что люди здесь не вмешиваются в чужие дела. Что я одна.

А потом из-за угла вышел он.

Самарин.

Я не сразу поняла, кто это. Просто ещё один мужик — огромный, плечистый, с битым лицом. На секунду сердце рухнуло в пятки. Всё. Их двое. Сейчас они меня скрутят, и никто никогда не найдёт. Охраняемый посёлок, звёзды спорта, свои порядки — кому какое дело до какой-то массажистки? Я уже видела этот сценарий. Я знаю, как это бывает.

Но он сказал: «Костян, а ты не охренел?»

И всё изменилось.

Этот меня не трогал меня. Не смотрел как на добычу. Он встал между мной и футболистом, как будто это было его работой — закрывать собой незнакомых женщин. А потом он уложил Костяна одним ударом. Коротким. В челюсть. Футболист рухнул как мешок. Я стояла с кочергой в руках и не верила своим глазам.

Самарин поднял открытые ладони.

— Всё. Он спит.

Я опустила кочергу. Не сразу. Руки не слушались. Колени дрожали. Но я опустила. Потому что он смотрел на меня не как Костян. Не как покупатель. Он смотрел как человек, который понимает. Или хотя бы пытается.

Он проводил меня до машины. Молча. Я сказала «спасибо», коротко, сухо, потому что на большее меня не хватило. И уехала.

Вот и всё. Никакого курса массажа. Никаких хороших денег. Просто ещё один день, когда я пыталась работать, а получила унижение. Ещё один мужчина, который решил, что я вещь.

Но второй… второй оказался порядочным.

Я сжимаю руль. Перед глазами — его лицо. Битое. Уставшее. Светлые глаза, которые смотрели на меня без грязи. Он спросил: «Как тебя зовут?» Я ответила: «Наташа». Он сказал: «Илья». Я сказала: «Я знаю. Видела бои». И уехала.

Я не говорила ему, что смотрела его бои не как фанатка. Как специалист. Видела, как он двигается. Видела его плечо — правое, с хроническим воспалением, которое он маскирует под ударную мощь. Видела его спину, его колено. Смотрела его бои и думала: «Ему бы к хорошему физиотерапевту». Никогда не думала, что окажусь перед ним с кочергой в руках и в разорванной майке.

Трасса летит под колёса. Я моргаю. В глаза как будто песка насыпали. Не плакала. Не заплачу. Я не плакала год — с тех пор как увидела свою квартиру после пожара. И сейчас не собираюсь.

Пожар.

Я гоню эту мысль. Но она уже здесь. Она всегда здесь — на задворках сознания, как больное плечо Самарина. Не вылечить. Не забыть. Только заглушить работой.

Год назад. Я работала в «Восстановлении». Хорошая клиника на юге Москвы. У меня была квартира — не моя, съёмная, но я любила её. Две комнаты, большая кухня, старый паркет. Я сделала там ремонт за свой счёт — переклеила обои, покрасила потолки. Арендодатель не возражал. Ему было всё равно, лишь бы платила вовремя.

В то утро я уехала в клинику. Двенадцатичасовая смена. Тяжёлые пациенты, сложные случаи — я люблю сложные случаи. Вечером я возвращалась уставшая, но довольная. А когда подъехала к дому, увидела пожарные машины.

В квартире что-то замкнуло. Проводка старая, ещё советская. Я говорила арендодателю: «Надо менять». Он отмахивался: «Работает — не трогай». И вот результат. Стены чёрные, мебель — головешки, от моих вещей осталась груда мокрого пепла. Я стояла и смотрела на свою жизнь, превратившуюся в угли. Пожарные сказали: вам повезло, что вас не было дома. Повезло. Да. Наверное.

Арендодатель приехал через час. Он не спросил, как я. Не спросил, где я буду ночевать. Он сказал: «Теперь ты будешь всё восстанавливать на свои бабки. Квартира была в нормальном состоянии. Это ты что-то сделала». Я пыталась объяснить про проводку. Он не слушал. Подал в суд. Суд длился долго, но встал на его сторону — у него был хороший юрист, у меня не было никакого. Повесили сумму. Неподъёмную.

Я не могла оплатить сразу, пришлось брать кредит. А я только-только ушла из клиники на частную практику, думала — начну работать на себя, станет легче. А вместо этого получила долг, который висит на мне до сих пор. Каждый месяц я отдаю часть заработка — и каждый месяц сумма почти не уменьшается, потому что капают проценты.

С тех пор — однушка на окраине Москвы. Серая, тесная, с обоями в цветочек от предыдущих жильцов. Старая «Тойота», которая ломается через раз. И ноль свободных денег. Всё, что я зарабатываю, уходит на три вещи: масла и материалы для работы, выплата долга и чуть-чуть на жизнь. Чуть-чуть — это гречка, яйца, бензин и иногда новая толстовка, когда старая протирается до дыр.

Я не жалуюсь. Я сама выбрала этот путь. Никто не заставлял меня уходить в частную практику, никто не заставлял верить обещаниям арендодателя. Я взрослая женщина. Я справляюсь. Но иногда — вот как сегодня — я думаю: сколько ещё? Сколько ещё нужно пройти через таких Костянов, сколько ещё сжимать зубы, сколько ещё считать копейки, чтобы просто делать свою работу?

Я не верю людям. Раньше верила. Раньше я думала, что мир в целом справедлив и если ты делаешь своё дело хорошо, тебе воздастся. А потом случился пожар — и я узнала, как много друзей исчезает, когда тебе нужна помощь. Просто испаряются. «Ой, Наташ, мы бы помогли, но у нас самих сейчас сложно». «Слушай, я завтра перезвоню». «Ты держись там». Держись. Я держусь. Одна.

Заправка появляется справа. Лампочка уже моргает — бензин на нуле. Конечно. После такой гонки. Сворачиваю. Паркуюсь у колонки. Выхожу. Ноги ватные, но держат. Руки всё ещё дрожат, но я вставляю пистолет в бак и фиксирую защёлку. Привычные действия. Бензин. Оплата. Домой. Завтра новый день. Новые пациенты.