Куда ты денешься? - Натаэль Зика
Но Милана, похоже, всё-таки успела что-то себе навоображать, потому что последнюю неделю перед поездкой буквально его преследовала.
Собственно, на том шоссе они оказались из-за неё — девушка категорически не принимала факта расставания и буквально вымолила у него обещание свозить её в Великий Новгород. Ей приспичило посетить Софийский собор, что-то там попросить у икон, и разумеется, никто кроме Максимилиана не мог её туда отвезти!
В общем, обычная женская чепуха, когда им хочется новых впечатлений или нужно подтверждение, что мужчина готов перед ними плясать дрессированным пуделем. Он бы и плясал, но только и исключительно перед любимой женщиной. В любовь Миланы Вересов-младший не верил, а вот в уязвлённое самолюбие — легко. Но тянуть с окончательным разрывом было нельзя.
После Семашко Максимилиан сразу постарался влиться в привычный ритм — встречи, переговоры, короткие переписки с друзьями, но внутри всё время саднило, словно зажившая, но не затянувшаяся до конца рана.
Заозёрская медсестра по-прежнему не выходила из головы: почему-то именно разлука помогла осознать, что эта женщина была для него больше, чем просто сиделкой. И Макс трудом сдерживался, чтобы не сорваться и не рвануть в Заозёрск.
Не сейчас! Не так!
Сначала надо было окончательно развязаться с договорной невестой и понять, готов ли он принять чужого ребёнка.
С Миланой Максимилиан решил встретиться лично, так как телефонные разговоры не давали результата — она не понимала, не слышала, продолжала цепляться за иллюзию. И тогда он предложил ей вместе поужинать, подразумевая, что этим вечером они наконец расставят все точки.
Выбор пал на «Пушкинъ» — публичное, статусное место, где не только вкусно кормят, но и всегда можно встретить кого-то из знакомых. Так сказать, подстраховался, чтобы девушке не взбрело в голову закатить истерику.
Предсказуемо в ресторане Макс прибыл первым, сел за столик у окна, заказал воду и стал ждать. Милана появилась только через полчаса — сияющая, в красивом платье, с идеальной укладкой и слащавой улыбкой, которая в начале их знакомства казалась ему милой, а теперь вызывала только раздражение. Она продефилировала к столику, быстро чмокнула Максимилиана, грациозно опустилась на стул и тут же начала щебетать про свадьбу, про выбор цветовой гаммы, платье от известного дизайнера и свадебное путешествие в Италию.
— Ты представляешь, мы будем стоять на холме в Тоскане, а закат — такой золотой, и мы такие красивые, и все будут смотреть только на нас...
Макс отрешённо слушал, но мыслями был далеко. В воображении всплыла картина, Он смотрел на бывшую невесту, а перед глазами стояла Никольская — её лицо, улыбка, голос, то, как она задевала прядь волос, заправляя её за ухо.
В голове промелькнула мысль, что она сейчас там, в Заозёрске, наверное, уже вернулась после смены или ещё добирается до дома. И следом пришло отчётливое понимание: стоять на холме в Тоскане ему хочется с Алёной, а не с пустоголовой Миланой.
А потом взгляд его скользнул дальше, в зал, и замер.
За соседним столиком, в трёх метрах от них, сидела парочка. Макс не сразу узнал мужчину: бросил один взгляд и отвёл. Но потом его словно что-то подтолкнуло взглянуть туда ещё раз.
И да, он не ошибся — это Герман Мейер!
Странно, что раньше они никогда не пересекались в ресторанах, или, может быть, и пересекались, но тогда Макс просто не обращал на него внимания? Уже не важно.
Судьба, видно, решила пошутить — на ловца, как говорится, и зверь бежит. Он не собирался специально искать встречи, но раз Мейер оказался здесь, в «Пушкине», в тот самый вечер, когда Макс пришёл расставаться с Миланой, значит их свела сама судьба…
*обээс — «одна баба сказала».
Глава 19
Рядом с Германом сидела молодая, ухоженная блондинка — судя по тому, как она время от времени непринуждённо касалась его плеча или запястья, явно не просто знакомая. Девушка без умолку щебетала, а Герман слушал её с ленивой, благосклонной улыбкой, потягивая вино из тонкого бокала и изредка кивая в ответ. Казалось, он был частью этого дорогого, выверенного до мелочей интерьера и получал от этого невысказанное, но явное удовольствие.
Макс смотрел на самодовольное лицо мужчины и чувствовал, как внутри поднимается иррациональное негодование. Да, Мейер ничего Алёне не должен: она сама разрушила их брак, и ребёнок не от него. К тому же мать говорила, что при разводе, кроме всех вещей и украшений, Герман оставил бывшей жене внушительную сумму. Так что формально она не была выброшена на улицу в одних трусах. А сейчас её бывший муж свободен и может проводить время с любой женщиной.
Но Максимилиан смотрел на него и не мог понять одного: неужели ему совсем не жаль? Неужели можно прожить с человеком несколько лет и спокойно вычеркнуть его из памяти, как ненужную вещь?
Он думал о том, что Алёна работает на износ, растит ребёнка одна, тянет ипотеку, а этот сидит тут, жрёт всякие деликатесы и воркует с силиконовой куклой. И не понимал, почему Мейер, который, по словам матери, любил свою жену, позволил ей оказаться в той дыре, где она едва сводит концы с концами.
В его мыслях не было никакой логики: знал, что злится на человека, который по сути ничего не нарушил, но ничего не мог с собой поделать.
«Жмот, — мысленно прошептал Макс, чувствуя, как его кулаки сжимаются сами собой. — Просто жмот. Или ему всё равно, что с ней стало? Измена — это страшно, я бы тоже не простил, но… У неё ребёнок! Кстати, как бы узнать, кто его папаша? Я бы с ним тоже поговорил по душам!»
Взгляд снова скользнул по Герману, по довольному лицу его спутницы, и Вересов почувствовал, что не может больше слушать Милану. Она всё ещё говорила о свадьбе, но голос девушки доносился до него будто сквозь толщу воды.
Не выдержав, Макс накрыл её руку своей, перебивая на полуслове:
— Милана, стоп! Скажи, ты хочешь что-нибудь ещё заказать?
— Заказать? — она захлопала ресницами. — Нет, я больше не голодна. Но вот заказать хочу — я говорила про наш день, но ты...
— Милана, — повторил он. — Остановись. Ты помнишь, как мы попали в аварию?
— В аварию?
Она снова изображала эхо, а его всегда раздражала