Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

— От людей, которые слишком много замечают.

Он чуть склонил голову.

— И часто помогает?

— Не очень.

У него дрогнули губы.

— Хоть в чём-то вы честны до конца.

Я ушла, не попрощавшись толком, потому что ещё немного — и осталась бы.

А оставаться было нельзя.

Несколько дней мы существовали в странном режиме. Ничего не происходило — и происходило всё. Он мог не обращаться ко мне часами, но я всё равно чувствовала его присутствие. Я научилась различать его шаги в коридоре. Научилась не вскидывать голову слишком резко, когда слышу его голос. Научилась делать вид, что спокойно реагирую, когда он останавливается у моего стола дольше, чем требует вопрос по работе.

Это было почти невыносимо.

И сладко.

Особенно по вечерам, когда мы случайно — конечно, случайно — несколько раз оказывались вдвоём в пустом отделе.

— Вы опять не ели? — спросил он однажды, заметив, как я прячу шоколадный батончик в ящик стола.

— Ела.

— Это не еда.

— А кто сказал, что я претендую на долгую жизнь?

— Я, — ответил он слишком быстро.

Я замолчала.

Он тоже.

И снова эта тишина. Натянутая. Почти живая.

— Вам надо быть осторожнее, Артём Сергеевич, — сказала я наконец, чтобы хоть как-то выбраться из этой липкой паузы.

— Почему?

— Вы говорите вещи, которые можно понять неправильно.

Он посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом.

— А правильно — это как?

Господи.

— Как заботу руководителя о сотруднике.

— А если я не хочу, чтобы вы понимали это только так?

У меня внутри всё рухнуло.

Я встала так резко, что кресло откатилось назад.

— Мне нужно в туалет.

Очень достойный ответ, Ева.

Просто блестящий.

Он не остановил. Не засмеялся. Не добил. Только чуть прикрыл глаза, как человек, который и сам прекрасно понимает, что мы оба уже стоим на краю чего-то.

В тот вечер я заперлась в кабинке и несколько минут просто стояла, вцепившись в раковину.

Что я делаю?

Что он делает?

Это же неправильно. Невозможно. Он старше, он мой руководитель, он из другого мира, у него наверняка десятки женщин, которые умеют держаться уверенно, красиво, взросло. А я рядом с ним то краснею, то злюсь, то чуть не убегаю в уборную, как школьница.

Но проблема была не в том, что я выгляжу глупо.

Проблема была в другом.

Мне нравилось.

Нравилось, что он смотрит именно так.

Нравилось, что не давит, но и не отступает.

Нравилось, что рядом с ним я чувствую себя увиденной.

Это и было самым опасным.

Через два дня он пригласил меня на объект.

— Зачем? — спросила я, когда Вика передала мне эту новость с лицом человека, который уже мысленно пишет сплетни в общий чат.

— Потому что ваш фасад оказался лучшим, — ответила за него Вика. — А ещё потому что, кажется, начальство хочет окончательно тебя добить.

Я закатила глаза.

— Прекрати.

— Не могу. Это интереснее сериалов.

Объект был за городом, в сосновом посёлке. Мы ехали вместе с инженером, сметчиком и Артёмом. Я сидела сзади и пыталась сосредоточиться на рабочих документах, а не на том, как красиво его руки лежат на руле. Потому что да, он вёл сам.

На площадке было холодно, сыро и грязно. Март только делал вид, что стал весной. Я натянула каску, застегнула куртку и пошла за всеми, прыгая через лужи. Артём несколько раз придержал меня за локоть на скользких досках, и каждый раз от этого простого касания у меня внутри вспыхивал маленький пожар.

— Осторожнее, — сказал он, когда я едва не поскользнулась на мокром щебне.

— Я осторожна.

— Нет.

— Это уже становится вашей любимой фразой.

— Потому что вы упрямо идёте мимо очевидного.

— Например?

— Например, мимо того, что иногда нужно принимать помощь.

Я остановилась.

Он тоже.

Люди ушли чуть вперёд, и мы на несколько секунд остались почти вдвоём между серыми бетонными стенами будущего дома.

— А вы всегда так помогаете? — спросила я тихо. — Всем?

Вопрос вырвался сам. Глупый. Слишком личный.

Но обратно было уже не вернуть.

Он смотрел на меня так, что воздух между нами становился горячим, несмотря на ледяной ветер.

— Нет, Ева, — сказал он низко. — Не всем.

И я поняла: пропала.

После поездки на объект я перестала быть для себя безопасной.

Раньше всё было хотя бы формально: начальник, практика, редкие личные разговоры, случайные ужины, натянутая искра, которую ещё можно было назвать воображением. Но после его “не всем” отступать стало почти невозможно. Потому что это уже было не только в моей голове.

Он тоже это чувствовал.

Он тоже стоял на этой грани.

И именно поэтому следующие дни стали мучительно осторожными.

Он не приближался лишний раз.

Не задерживал взгляд слишком откровенно.

Не оставался со мной в пустых переговорных.

Будто сам решил сделать шаг назад.

Будто испугался.

И почему-то это ранило сильнее, чем должно было.

Я злилась на себя за то, что замечаю. За то, что жду. За то, что сердце дёргается каждый раз, когда он проходит мимо и даже не смотрит в мою сторону.

— Ты сегодня как кошка, которой не дали сметаны, — заметила Вика, жуя яблоко.

— Я сегодня как человек, которому дали слишком много работы.

— Врёшь.

— Да что ты ко мне пристала?

Она уселась на край моего стола.

— Потому что мне скучно. И потому что ты последние три дня похожа на девушку из песни “он мне нужен, но я гордая”.

Я зло щёлкнула мышкой.

— Ничего подобного.

— Угу. Тогда объясни, почему ты каждые полчаса смотришь на дверь его кабинета так, будто сейчас оттуда выйдет твоя судьба в пиджаке.

— Вика!

Она расхохоталась.

— Всё-всё, молчу. Но он тоже странный.

Я резко подняла глаза.

— В смысле?

— В прямом. Обычно если Артём Сергеевич кем-то заинтересовался в работе, он давит, грузит, гоняет. А тут как будто специально держит дистанцию. И это, честно, выглядит ещё подозрительнее.

Я ничего не ответила.

Потому что ровно об этом и думала сама.

Вечером мне пришлось задержаться: сроки по одному проекту внезапно сдвинули, заказчик захотел “нечто более живое”, и вся команда в авральном режиме переделывала концепцию. К восьми почти все разошлись. К девяти отдел опустел окончательно. Я сидела над планировкой, чувствуя, как тупо ноет затылок.

— Достаточно.

Я вздрогнула.

Он стоял рядом с моим столом, уже в пальто.

— Что?

— На сегодня достаточно.

— Мне надо закончить.

— Вам надо домой.

— Я справлюсь.

— Я не сомневаюсь. Но это не значит, что вы обязаны добивать себя.

Я сжала зубы.

— Почему вы вдруг снова решили мной руководить?