В разводе. Тост за бывшего! - Анна Томченко

— А теперь по поводу вас: мой клиент крайне сожалеет, что всё это произошло на территории вашей больницы. И также он готов возместить весь ущерб, который вы посчитаете фатальным. И в принципе, мой клиент готов стать меценатом вашей клиники только для того, чтобы иметь возможность сейчас находиться со своей супругой. Поэтому давайте мы этого господина под конвоем из двух служителей закона отправим всё-таки в палату жены, а с вами тихонько сядем и переговорим. Я объясню, в чём здесь процессуальная загвоздка и как мы из неё будем выходить.

И меня действительно под конвоем двух полицейских сопроводили на восьмой этаж.

Анька сидела в палате и, когда я показался на пороге, понял, что ничего хорошего.

Аня была мрачна.

Но я наплевав на это, дёрнулся, осторожно опустился возле койки, на которой лежала Майя и ещё осоловело смотрела по сторонам.

— Смотри на меня, птичка моя. Птичка моя, смотри на меня. Не бойся. Я всё сделаю. Ты ни в чём никогда не будешь нуждаться: ни в любви, ни в заботе, ни в поддержке. Я всё сделаю. Мне плевать абсолютно, что дальше будет.

— Яш, — холодно произнесла Аня.

И я качнул головой, тихо шепнул:

— Выйди, пожалуйста.

Аня тяжело вздохнув, шагнула в сторону двери. Я перехватил тонкую ладонь Майи и прижал к губам.

— Птичка моя, ничего дерьмового не произошло. Я знаю, что тебе страшно. Мне самому до усрачки страшно. А ещё я знаю, что ты себе бы этого не простила. Но я тебе всеми богами клянусь, что буду тем человеком, который тебя убережёт от всего. Который будет заслонять тебя своей спиной, чтобы не происходило. Я тебе клянусь, что этот ребёнок будет самым желанным ребёнком на свете. Майя, пожалуйста, посмотри на меня. Посмотри, я умоляю.

Я запинался, говорил только для того, чтобы она поняла: я буду рядом, я буду с ней, как бы жизнь нас не развернула. И не от того, что мне надо загладить вину. А просто потому, что другого не может быть.

Это в начале каждый на словах Лев Толстой, а на деле… А на деле корнеплод простой.

Это в начале, когда стоишь лицом к лицу с женщиной, которую предал, кажется, что если чем сильнее будешь давить, тем лучше.

Это в начале как-то безумно адреналиново всё.

А вот в самом финале — готов на коленях ползать, готов молить, готов проклинать, готов уговаривать. На всё готов.

Ни один изменивший мужик ещё ни разу не встал и не отряхнулся, потому что ну подумаешь, сегодня одна, завтра другая. Но каждый изменивший мужик по ночам просыпался в поту от шока, что потерял единственную ту, которая была с ним в бедности, в болезни, в кризисе, в банкротстве. Которая была с ним, когда жрать нечего. Которая была с ним, когда страшно было. Вот об этой неземной, терпеливой, заботливой, которую любить оказалось так просто, каждый изменивший жалеет.

— Я тебя умоляю, птичка моя, не беспокойся ни о чём. Я знаю, что тебе больно. Знаю, что я тебя сломал. Я отчаянно пытался не доломать тебя до конца. Я не мог допустить, чтобы ты отказалась от этого дара. Я же знаю, как ты к этому относилась и как ты к этому относишься. Не бойся. Я тебе точно говорю, что мы со всем справимся.

Ладонь Майи в моих руках легонько дрогнула. Наркоз ещё не отошедший, туманил её голову. Но тихое и не совсем понятное слово всё-таки сорвалось с её губ:

— Спасибо.

Расстроенную женщину порадовать не может абсолютно ничего. Даже гражданство Монако.

Из больницы поздно вечером с Майей уезжали в состоянии тихой истерики. Она молчала, поджимала под себя ноги, сидя у меня на пассажирском сидении. А я тяжело дышал, потому что не знал, как справиться с этой ситуацией. Наверное, безумно правильно, что изменник в какой-то момент ощущает всю боль женщины, которая ради него была на многое готова, ощущает и ничего не может с ней поделать. Потому что единственный способ как-то эту ситуацию развернуть — это успокоить её душу. Не свою.

Ворошилов умудрился развернуть ситуацию с моим размахиванием пистолетом в то, что я заплатил неплохой такой, нехилый взнос больнице, прям не отходя от кассы. Долго благодарил некоего генерала-полковника о том, что посодействовал. А сам Ворошилов, рассматривая бледную и тихую Майю, шепнул:

— Я с тебя шкуру спущу, если утром она мне не позвонит и не скажет, что я совершил сейчас большую глупость.

Я собрал Майю и вынес её на руках из больницы. Аня Гагарина бежала следом, пыталась что-то Майе объяснить, но та плохо что соображала. А на парковке Аню ждал бывший муж с дочерью и сразу зыркнул на меня так, словно бы я какой-то разбойник с большой дороги и сейчас-то он мне рёбра пересчитает. Но Аня бросилась к Виктору и погладила его по груди.

— Всё хорошо.

— По вам не скажешь, — только и буркнул Федотов.

А я кивнув Гагариной, прошёл к своей тачке.

По пути до дома, написал Лере: «Проведай бабулю, пожалуйста. С ночёвкой». Марк был в Москве.

Когда я занёс Майю в квартиру, я молился всем богам по поводу того, что она сейчас ромашкового чая выпьет, схватится за сковородку и разобьёт мне лоб. Но, к сожалению, Майя сидела в кресле и проводила кончиком указательного пальца по губам.

— И кто любовь эту выдумал?

— Ты не узнаешь о ней, пока ты мал, — поддакнул я, вспоминая строчки песни.

— Нет, я ж серьёзно. И кто любовь эту выдумал? Она же явно от дьявола, — дрогнул её голос.

А я не знал, про какую она любовь говорит — ко мне, от того, что не знала, как сейчас развернуть ситуацию, чтобы остаться при своём мнении, но при этом не чувствовать боли. Либо…

Взгляд мазнувший по мне, дал самый красноречивый ответ на вопрос.

— Я любить тебя буду вечно, дурак. И ненавидеть я тоже тебя буду вечно. Но это не говорит ни о чём. Я ненавидеть тебя буду с каждым днём всё только сильнее. Вот сегодня на десять градусов повысилась моя ненависть.

Она влюбчивая. Влюблялась в котят, которых кормила возле помойки. Влюблялась в новый проект. Влюблялась в меня каждый раз, когда я делал что-то для неё. Влюбилась в меня сильно, когда родила Марка, а потом ещё сильнее, когда родила Леру. Ещё она влюблялась в меня,