Павшая святыня - Мила Кейн
Татуировка на руке пугала. Лицо без глаз — лишь глубокие, темные провалы. Казалось, они смотрят прямо на меня.
Он совершенно не походил на священников, которых я встречала раньше. От него исходила аура насилия, прилипшая к нему, как вторая кожа. Он не просто носил ее — он и был этой аурой. Мрачный, с длинными вразлет бровями, такими же черными, как и его волосы. Густая щетина покрывала нижнюю половину лица, подчеркивая сильную челюсть и жесткие линии точеных скул. Тёмные глаза были удивительно выразительными. Тёплые, цвета сепии, они казались такими глубокими, что, задержи на них взгляд чуть дольше, и утянут тебя за собой.
Пока остальной персонал лечебницы метался по двору позади нас, пытаясь успокоить пациентов, этот мужчина курил, прислонившись к стене, всем своим видом показывая, что ему будет абсолютно плевать, если всё здание сгорит дотла.
Снег кружился, затягивая небо белой пеленой. Пожарная сигнализация надрывалась, а мужчина с татуировками в рясе священника повернулся в мою сторону, стряхивая пепел сигареты на заснеженную землю.
На секунду, когда наши глаза встретились, его взгляд показался черным как ночь.
Демон. Дьявол. Он наконец пришел за тобой.
— Тс-с, не будь грубой, — пробормотала я.
Мужчина замер и смерил меня взглядом.
Он склонил голову набок; его глаза неспешно скользнули от моей макушки до самых пят в медленном, лениво изучая.
Сигнализация над головами наконец-то смолкла, и внезапная тишина оглушила, словно крик.
— Так, все возвращаемся внутрь!
Монахини пытались собрать разбредшихся пациентов.
Незнакомец пристально наблюдал за мной.
— Тебя зовут, заблудшая овечка, — тихо произнес он. Его глубокий голос, казалось, был высечен из камня... нет, не просто из камня. Из серы.
Дьявол.
Словно услышав мои мысли, его пухлые порочные губы изогнулись в ухмылке.
А затем, когда я подумала, что мужчина не может быть еще более пугающим, он поднес тлеющий кончик сигареты ко рту и затушил его о свой язык, не переставая ухмыляться.
Я развернулась и побежала.
3. Катарина
В ту ночь сон вернулся. Может, из-за дьявола, которого я видела во дворе «Святой Обители», или потому, что я два дня не принимала лекарства, но, чем бы это ни было вызвано, выносить кошмар оказалось почти невозможно.
Во сне всегда плакал ребенок. Казалось, плач доносится из соседней комнаты, но когда я туда заходила, звук исчезал, отодвигаясь всё дальше и дальше.
Во сне я была заперта в «Святой Обители», но ни одна дверь не открывалась, а все окна были заколочены. Откуда-то тянуло дымом, но я не понимала откуда. Мимо проносились люди, но никто не останавливался, чтобы объяснить, что происходит. Я пыталась найти пожар или ребенка, но просто переходила из одной пустой комнаты в другую.
Этот сон снился мне так давно, что я не ожидала никаких изменений.
Но в этот раз я увидела ее.
Маму.
Она выходила из каждой комнаты именно в тот момент, когда я туда вступала. Мне нужно было ее догнать. Нужно было о чем-то спросить. Это всегда вертелось на кончике языка, совсем рядом.
Я почти догнала ее. Мои пальцы задели ее рукав, но когда женщина обернулась, это оказалась не мама.
— Мира? — крикнула я, и боль пополам с горем разорвали сердце.
Моя лучшая подруга смотрела на меня широко распахнутыми, кровоточащими глазами. Я отшатнулась при виде длинных кровавых дорожек, стекающих по ее лицу. За ее спиной по стенам лизало пламя.
— Мира! Берегись огня, — выдохнула я, потянувшись к ней. Мои пальцы лишь едва коснулись твердого, опухшего живота. На ней была облегающая, тонкая как бумага белая больничная рубашка, и живот на девятом месяце беременности натягивал ткань. Длинные волосы струились по плечам, а из глаз текло что-то красное.
— Prosti mi, zashtoto sŭgreshikh, — прошептала она прямо мне на ухо, несмотря на расстояние между нами
Прости меня, ибо я согрешила.
Затем она повернулась к объятому пламенем дверному проему за своей спиной и шагнула к нему.
— Нет! — Я рванулась вперед и потянулась к ней, но жесткая рука дернула меня назад. Я врезалась в костлявую грудь и подняла глаза, чтобы увидеть, кто меня схватил.
Иван Маркович.
Я проснулась вздрогнув и скатилась с кровати, ударившись о твердый кафельный пол. Там было невыносимо холодно и пыльно, и я тут же начала кашлять. Сквозь затуманенные глаза уставилась под кровать. Я уже собиралась встать, когда заметила его. Листок из дневника, засунутый под торчащую пружину на дне матраса. Я потянула за него.
Медленно развернула, и меня накрыло чувство дежавю.
Не принимай лекарства. Найди способ.
Последняя строчка была подчеркнута так сильно, что бумага прорвалась. Из-под матраса выкатился карандаш, и я подняла его.
Это была моя страховочная записка на случай, если я надолго окажусь под действием препаратов без возможности их пропустить. Стратегия, которая должна была помочь мне снова выбраться из этого тумана. Она уже спасала меня несколько раз.
Я сунула бумажку обратно под матрас, надеясь, что каким-то чудом этот раз станет последним. Что она мне больше никогда не понадобится, потому что я пойму, как выбраться отсюда, и Варгас отпустит нас с мамой. Но с каждым прожитым днем эта мечта казалась всё более и более невыполнимой.
Я вернулась в постель. Обычно мне легко удавалось заснуть снова, но сегодня я ворочалась без сна. Часами наблюдала, как лунный свет скользит по потолку.
Мира, мне так жаль. Я до сих пор не заставила их заплатить за то, что они сделали. Я всё еще терплю неудачу на каждом шагу.
Но завтра я попытаюсь снова.
А что еще мне оставалось?
— Катарина, время для физиотерапии. — Рядом со мной стояла та же монахиня, что и вчера.
Время близилось к вечеру, и я уже час смотрела в окно на падающие крупные хлопья снега, снова и снова прокручивая в голове вчерашний сон в поисках подсказок. Отцы заставляли всех пациентов проходить физиотерапию, утверждая, что это помогает исцелить разум. Но все знали, что они делают это ради удовлетворения собственных извращенных желаний.
— С кем? — деревянным голосом спросила я.
— С отцом Павлом.
Я едва успела повернуть голову, прежде