Павшая святыня - Мила Кейн

Ну, если ты вообще хочешь отсюда выбраться, тебе нужно прояснить рассудок, — резонно заметил голос в голове.

В этом был смысл, но сказать гораздо проще, чем сделать. Для отца Варгаса я была проблемой. Он не мог от меня избавиться, потому что, как он постоянно напоминал, я была особенной, хотя и никогда не снисходил до объяснений почему. И он не мог меня отпустить, потому что я бы заговорила и привела полицию в «Святую Обитель» при первой же возможности. Так что он застрял здесь со мной... Чтобы пытать меня, а может, просто чтобы угодить своим подельникам, он сделал меня их игрушкой. Все безумные эксперименты и методы лечения, которые они мечтали испробовать на своих пациентах, сначала тестировали на мне. Единственным спасением было то, что моя «особенность» удерживала их от полноценного изнасилования.

Я сменила тонкую белую футболку и широкие спортивные штаны на больничную рубашку, завязав ее на спине так крепко, как только смогла, до боли осознавая, как легко она может распахнуться.

— Катарина, поторопись там, у меня сегодня еще есть другие пациенты.

Я вышла из-за ширмы и первым делом встретилась глазами с отцом Массимо. В его темном взгляде читалось любопытство и что-то еще... возможно, гнев.

Я отвернулась от него и подошла к кожаному креслу для терапии посреди комнаты. Павел подкатил телевизор на подставке, жестом велел мне сесть и пристегнул к креслу кожаными ремнями.

— Пациентов лучше фиксировать, так как они могут сопротивляться лечению своих зависимостей. Похоть — одна из самых трудно поддающихся контролю. Бедняжка Катарина — один из самых тяжелых случаев, что я когда-либо видел.

Он повозился с телевизором, и на экране начался фильм. Порно. Пара на кровати раздевалась. В окне за их спинами виднелись очертания города. Я сосредоточилась на них. Лицо горело. Павел привязал мои лодыжки и запястья к креслу, а затем надел на меня кляп и очки, которые закрывали обзор на всё, кроме телевизора прямо передо мной.

— Теперь мы ждем, когда она начнет испытывать возбуждение — когда ее греховный инстинкт выйдет на поверхность, — а затем применим терапию.

— Какую терапию? — Голос отца Лучиано звучал бесстрастно.

— Хлыст очень эффективен; электрошок мы пробовали лишь однажды. У нее была на него плохая реакция.

Он заставил меня пялиться в телевизор добрых десять минут, ставил на паузу, когда парочка на кровати начинала увлеченно трахаться, и брался за ремень, хлестая меня по бедрам раз по двадцать, прежде чем снова включить видео.

Я не плакала. Я слишком онемела. Я была веткой вишни, качающейся на ветру.

— Откуда вы знаете, что она... испытывает возбуждение? — спросил отец Лучиано напряженным голосом в середине сеанса.

Павел вздохнул.

— Признаю, в этом аспекте есть вероятность ошибки. Конечно, проверка телесных жидкостей была бы самым верным способом определить это; однако на практике мы выяснили, что невозможно провести такой физический осмотр, не запятнав собственную совесть. Как люди Божьи, мы должны всегда следить за тем, чтобы не ставить себя на путь искушения и не пачкаться прикосновением грешника.

— Вы. Выяснили. — От голоса отца Лучиано по коже побежали мурашки.

Павел казался удивленным его смертоносным тоном.

— Ну да, в интересах науки, но, увы, польза не оправдала цену.

Он посмотрел на меня. Даже не прикасаясь ко мне, Павел во время сеансов всегда потел. Его дряблое лицо розовело, глаза стекленели, и он неуклюже переминался с ноги на ногу.

— А сейчас я ненадолго отлучусь, чтобы быстро уладить одно дело. Вы можете завершить сеанс и позволить Катарине прийти в себя, отец Лучиано.

Он скрылся в ванной комнате, примыкающей к его кабинету, еле заметной за телевизором, оставив нас наедине с пыхтением, доносящимся с экрана передо мной.

Спустя долгое мгновение Лучиано зашел за телевизор и удивил меня, достав из кармана небольшое острое лезвие. Вместо того чтобы выключить телевизор, выдернув вилку из розетки, он просто перерезал провода.

Повисла тишина. Думаю, остаток экспозиционной терапии на этой неделе отменялся.

Он опустился передо мной на корточки, всё еще держа нож в руке с длинными пальцами. Щеки обожгло стыдом, когда он оглядел меня, а затем поднес нож к моему лицу. Я не дрогнула, когда он просунул лезвие под кляп и перепилил его. Кляп упал, оставив кожу нетронутой.

Он сложил свой маленький нож и спрятал его куда-то в складки сутаны.

Затем его руки переместились к моим ногам. Он развязал ремни. Я выдохнула с облегчением от внезапного исчезновения боли. Павел затянул их до чертиков туго. Сильные, мозолистые пальцы коснулись моих лодыжек, и я резко дернула ноги вперед. Они отскочили от груди отца Лучиано, твердой как сталь. Он сжал их крепче, и на мгновение меня пронзил страх, пока я не проследила за его взглядом — он смотрел на уродливые красные следы на моей коже.

Он цокнул языком. Пробормотал что-то до боли похожее на «какой дилетант», но я не была уверена.

Кровь снова прилила к ступням, когда он растер их, восстанавливая кровообращение.

Затем мужчина переключился на мои руки, всё так же стоя передо мной на коленях, пока его черная ряса растекалась по полу. С такого расстояния в его темных глазах были видны огненные крапинки янтаря. Угли адского пламени. Он был красив, как красив падший ангел. Самые кончики черной татуировки лизали нижнюю часть челюсти, почти полностью скрытые накрахмаленным белым воротничком.

Мои руки уже перестали дрожать к тому моменту, как он их отвязал, поэтому, когда он собрался помассировать мои покрасневшие запястья, я отшатнулась от него. Я не могла выносить его удушающее присутствие так близко. Я всё время забывала дышать. Он пах... слишком хорошо. Деревьями на улице и снегом. Чем-то диким, необузданным, реальным миром. Местом, о котором я почти забыла. Мне хотелось прижаться к нему и сделать глубокий вдох. Отдать ему свою душу, чтобы он освободил меня отсюда. Но другая часть меня хотела спрятаться от него подальше и оставить душу себе; я не продавалась никакому дьяволу.

— Как тебя зовут, micetta?

Micetta. Котёнок. Бродяжка.

— Вы уже знаете, — пробормотала я.

— Я хочу, чтобы ты мне сказала. — Его губы изогнулись на этих словах.

Я не могла отвести взгляд. Этот рот был создан для греха. Он был плотским. Искушающим так, как мне было совершенно незнакомо. Как этот мужчина мог быть священником?

— Отец Лучиано? Есть какие-нибудь вопросы? — Голос Павла вырвал нас обоих из оцепенения, в которое мы впали.

— Хм, на данный момент нет. — Отец Лучиано поднялся и отошел в сторону.

Павел дернул