Замки, битвы и бомбы - Юрген Брауэр

Хотя средневековую армию нередко представляли в виде скопища простонародья, в котором что-то значила лишь рыцарская конница, недавние исследования значительно скорректировали наши взгляды. Так, под вопросом оказалось доминирующее положение конного рыцаря. Как мы увидим, всадник в доспехах оказывался совершенно бесполезным при штурме замка[61]. Изменились представления и в отношении поля боя: «Представление о том, что в течение этого периода в сфере военного планирования и стратегии господствовал средневековый рыцарь с копьем наперевес, со щитом и поводьями в левой руке, принадлежит романтической поэзии»[62]. Средневековая армия была на порядки сложнее устроена и далеко не сводилась к тяжеловооруженной рыцарской коннице. Ее главенство преувеличивалось[63]. Некоторые из этих недоразумений укреплялись в силу того факта, что в отличие от своих правителей военачальники той эпохи нечасто вступали в сражение с противником. Средневековые вооруженные силы маневрировали, грабили и вели осаду гораздо чаще, чем вступали в открытое сражение с противником на поле боя. Это было следствием скорее методического и осторожного подхода к военной стратегии, но парадоксальным образом привело к тому, что боеспособность и качество армий и военачальников тех времен оценивались низко. Средневековую армию недооценивали и неверно воспринимали.

Того же нельзя было сказать о дорогостоящих и повсеместных замках, которыми тогда (как и сейчас) был усеян европейский ландшафт. Важность замка в европейской истории, и не только военной истории, невозможно переоценить. Замок функционировал как резиденция знати или королей, был местонахождением правительств, оборонительным укреплением, базой наступательных операций, местом убежища и инструментом угнетения. Нам неизвестно ни о том, проводились ли какие-либо всеобъемлющие подсчеты затрат замкостроительства для европейского общества в целом, ни о том, возможно ли это в принципе. Мы лишь можем изучить затраты, на которые шли правители при их строительстве, а также ресурсы, в те времена не позволявшие собрать армию. Самые могущественные правители могли, конечно же, позволить себе строить замки и собирать армии, но финансирование одного неизбежно сокращало финансирование другого, что приводило к необычным последствиям. Большие затраты на замки в некоторых случаях лишали возможности ведения наступательных военных действий, при этом тратящий средства субъект полагался на оборонительную силу своих укреплений, которые были способны истощить силы противника. В крайнем случае, затраты превращали правителей в банкротов. Однако замок необязательно был плохим вложением средств. Захват замка силой был затруднен, опасен и отнимал много времени, так что даже внедрение пороха далеко не сразу сделало их неактуальными.

Использование пороха в конечном итоге, разумеется, привело к драматичным последствиям. Высокие вертикальные стены стали мишенью вместо препятствий. Во время изгнания англичан из Франции, после 1450 года, тяжелая артиллерия могла снести стены «в считаные часы». А затраты на фортификации, предназначенные для снижения эффективности пушечных выстрелов, такие как, например, «итальянский след», были огромны. Лишь богатейшие страны и города могли позволить большое количество пушек и огромные трудозатраты при строительстве. Все это имело место, однако после рассматриваемых нами веков. По сути, даже намного позже; и хотя первое орудие было внедрено в Европу в 1326 году, прошел век, пока пушки смогли опередить по эффективности катапульты[64].

Порох, однако, лишь укрепил уже набиравшую силы тенденцию, то есть централизацию правительства, связанную с растущими затратами и масштабом военных действий. Параллельно с ростом городов монархии неуклонно приобретали власть за счет знати. Например, в Италии в некоторых случаях города-государства сохраняли свою независимость даже после Возрождения. А некоторые немецкие города не превращались в более крупные образования вплоть до наполеоновских войн. Последствия роста средневековых городов для эволюции военного дела были неоднозначны. Отдельные представители знати не могли осаждать укрепленные города, но и контролю аристократии за пределами городов ничто всерьез не угрожало. В итоге малые территориальные единицы уступали большим, более крупные государства накапливали капитал, война становилась масштабнее и затратнее, а великие державы могли «выжимать из своей экономики» средства для ведения войны[65].

Рассматриваемый период, с 1000 по 1300 год, достаточно обоснованно выделяется в военной истории. Военные действия отличались от предшествующего и последующего периодов. Его вполне можно назвать «эпохой замков». Каменные укрепления стали общераспространенными. К концу тринадцатого века развитие замков в основном приходит в упадок. Никаких значительных архитектурных инноваций в четырнадцатом или пятнадцатом веке[66] не наблюдается. Вопрос о том, было ли это следствием изменчивой природы военных действий или истощения возможностей замкового строительства, выходит за рамки данного исследования. Достаточно повторить, что типичный правитель Средних веков часто предпочитал строить замки, несмотря на то что он тем самым отвергал другую единственную реальную военную альтернативу – наемную армию. Решение построить замок стоило возможности собрать армию.

Изучение экономики замков и военных действий может также многое рассказать о том времени. Банально описывать данный период как «сложный» или «противоречивый», но сложно представить другой период, который бы заслуживал эти эпитеты больше, чем Средневековье. Информация о нем фрагментарна, а цифры часто в буквальном смысле не сходятся. Тогда не было строго очерченного центрального правительства. Даже наиболее популярный термин, используемый для описания жизни – феодализм, – вызывает споры. Некоторые историки вообще отказываются от его употребления. Другие спорят по поводу того, как следует охарактеризовать «систему» того времени. Заключалась ли, например, она в «наемном правительстве» (в противоположность государственному праву) или просто в легитимации власти деспотических сил, обладавших господством над землей и превращавших свою грубую силу в традицию и принцип, которым все были обязаны повиноваться?

Если следовать данной логике, то те, кто предрасположен к организованной преступности, обладают наиболее рациональной личной заинтересованностью в организованном правительстве. Среди малых групп мирное соглашение более достижимо за счет того, что каждый может видеть выгоды коллективной безопасности, однако в более крупных организационных единицах индивид не может видеть их четко – лишь затраты – и, может быть, не с такой охотой согласится платить за замки, вооружение и прочие расходы[67]. Если это верно, данная идея поможет объяснить столь частые для той эпохи гражданские войны.

Огромные суммы, которые средневековые правители тратили на войну (казалось, что ни на что больше они, по сути, и не тратили), означали, что каждый аспект военного дела сильнейшим образом влиял на тенденции экономического развития, и наоборот. Улучшенное налогообложение («усовершенствованное», разумеется, с точки зрения правителя) сделало военные затраты возможными, а война сильно нуждалась в подобного рода усовершенствовании. В десятом или одиннадцатом веке землевладелец мог получать достаточно доходов для постройки простейшего замка типа «мотт и бейли», состоящего из земляной насыпи, окружных стен или стены, с укрепленной башней в центре в качестве последнего места прибежища, однако доходы с поместий