Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих
Мы уже упоминали несколько интерпретационных принципов Юнга, на которые Гигерих в своей критике обратил внимание. Это и упор на психологию «с душой», которая в то же время является психологией о душе, и идея о том, что психология производит себя сама, погружаясь в феномен и повторяя его, и предостережение, что не следует трактовать сны (и другие психические явления) исходя из реальности. К нашему разговору необходимо привлечь еще два высказывания Юнга, на которые Гигерих ссылается в своей работе. Первое из них связано с тем, что Гигерих, имея в виду запечатанную алхимическую реторту, называет систематическим замыканием: «Самое главное – не позволяй пробраться в нее ничему из внешнего мира, ибо у образа-фантазии есть “все, что ему нужно”»[63]. Второе связано с тем, что Гигерих считает тавтологической самореферентностью душевных текстов: «В мифах и сказках, как и в сновидениях, душа повествует о себе, и архетипы раскрываются в своем естественном взаимодействии, как “вечный смысл в вечной смене от воплощенья к перевоплощенью”»[64]. Взятые вместе (а они взаимно определяют и дополняют друг друга), эти интерпретационные принципы, почерпнутые из трудов Юнга, подобны тем ремням, которыми Одиссей привязал себя к мачте корабля, чтобы не подпасть под чары сирен. Такие ремни, разумеется, необходимы в любой интерпретационной работе, если интерпретатор не хочет, чтобы какая-нибудь Цирцея или Калипсо надолго сбила его с пути.
Но возникает вопрос: что происходит с этими ограничениями подлинно психологической установки, когда речь идет об интерпретации христианского «сновидческого» текста? И снова мы удивляемся, когда Гигерих показывает, в какой степени Юнг порвал с ключевыми постулатами своей собственной методологии. Хотя Юнг прекрасно знал, что христианство и его история отражают историю сознания, он, пишущий на волне своих эмоций, обращается с ним одновременно как с одной из чернильных клякс Роршаха, и, так сказать, утяжеляет его своим собственным требованием личного смысла. В результате, что неудивительно, попытка оказывается безрезультатной. Юнг находит свой «миф», но в ущерб профессиональному, «современному» уровню собственно психологии.
Различение opus parvum и opus magnum
Теперь хотелось бы поговорить о размывании границ между тем, что Гигерих назвал «малой работой», то есть процессом индивидуации отдельного человека, и «большой работой», то есть процессом индивидуации человечества. В юнгианской литературе существует множество работ, в которых символы и мифы из различных традиций вырваны из исторического, культурного и общественного контекста и привлечены для иллюстрации архетипических измерений индивидуального развития и исцеления современных мужчин и женщин. Как будто мифы и символы были созданы для толкования и амплификации исключительно отдельно взятых траекторий развития конкретных личностей.
Все это, конечно же, началось с Юнга и его вдохновенного рассказа о том, как важна для жизни человека выработка собственной позиции по отношению к темам, которые с незапамятных времен были значимы для души. Рассмотрим, например, фрагменты «Воспоминаний», предваряющие изложение его взглядов на тему, которая традиционно идет рука об руку с верой в Бога, – жизнь после смерти. Обеспокоенный тем, что критический рационализм нанес травму полноценности человеческой жизни, Юнг убедительно доказывает, что мы должны вновь обратиться к этой некогда важной теме, используя наше воображение.
Человек должен иметь возможность сказать, что он сделал все, что в его силах, чтобы иметь какое-то представление о жизни после смерти или некий образ такой жизни, даже если это станет признанием его бессилия. Но не сделать этого – значит лишить себя чего-то важного. Потому что в этом вопросе обнаруживает себя вековое наследие человечества, полный тайн жизни архетип, необходимая составляющая той цельности, которая и есть наша личность, мы сами[65].
Если бы Юнг на этом остановился, мы, пожалуй, могли бы считать его взгляды неопровержимыми. Ведь многим людям жизнь и правда приносит больше личного удовлетворения, если ощущение тайны сохраняется благодаря воображаемому участию в них. И если, как говорил Юнг, наши рассуждения о жизни после смерти – всего лишь басни, рассказанные у костра за трубкой доброго табаку, то что в этом плохого?
Но Юнг идет гораздо дальше. В конце главы он рекомендует использовать в этом вопросе самые строгие из своих интерпретационных принципов, такие, как те, о которых мы говорили выше как о составляющих подлинной психологии:
Сходным образом дисциплинированное воображение, создавая модель непостижимого мира, базируется на эмпирических данных, т. е. пересказах снов. Этот свой метод я называю методом «необходимых показаний». Он воплощает принцип амплификации в толковании снов…[66]
Проблема здесь, как я уже указывал, не столько в том, что люди, которых Юнг подразумевал, не получат пользы от такого подхода. Вполне возможно, что получат (на уровне эго-безопасности, если не эго-интегрированности). Беспокойство скорее вызывает то, что происходит с психологией (то есть с методологической позицией подлинной психологии), когда палец, наносивший мазь, засовывают обратно во флакон.
Мы уже слышали от Юнга, что в мифах и сказках, как и в сновидениях, душа говорит о самой себе. Этим замечанием Юнг отличает душу в ее более широком смысле как сознание как таковое или разум как таковой от обычного, персоналистического смысла души, который проистекает из обусловленных эго желаний относительно того, какой бы мы хотели видеть душу на различных этапах жизненного цикла от колыбели до могилы. Это очень важное различие. Гигерих называет его «психологическим»: это различие между психологией души и о душе и психологией личности и о личности, или, опять же, между психическими явлениями, которые одушевляют человека или народ, и истиной этих явлений. Как отмечает Гигерих, когда Юнг проводил различие между психологией души и эго-психологией, он писал так, чтобы раскрыть психологию самого душевного явления, будь то Троица, символы трансформации в мессе, мифологические аспекты НЛО или видение шизофреником солнечного фаллоса[67]. Не обращаясь к внутреннему миру людей, он разрабатывал логическую жизнь тех символов, которые обозначали горизонт человека. Однако столь же часто он эту разницу размывал, как, например, когда, обосновывая свои рассуждения о жизни после смерти, он ссылался на то, что «остаются еще люди, которые нуждаются в этом, и уверенность в том, что жизнь их продолжится за пределом настоящего существования, значит для них очень много. Она заставляет их жить более разумно и спокойно»[68].
Ознакомительная версия. Доступно 10 из 51 стр.