Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих
Если бы она была убита сегодня, то ничего бы ровным счетом не произошло, ничего бы не исчезло – потому что она была ничто! Но если бы она могла сказать: «Я – дочь Луны. Каждую ночь я должна помогать Луне, моей Матери, всходить над горизонтом» – вот это было бы нечто! Тогда бы она жила, тогда бы ее жизнь имела смысл, имела смысл на всей ее протяженности и для всего человечества. Когда люди чувствуют, что живут символической жизнью, что они актеры в божественной драме, это приносит мир. Это дает единственное значение человеческой жизни; все остальное банально, и его можно отбросить. Карьера, производство потомства – все это майя по сравнению с тем, что ваша жизнь имеет смысл[70].
Читая этот отрывок, можно только восхититься прозорливостью предупреждения Фрейда, которое он сделал Юнгу во время их первой встречи в 1907 году! Он говорил об опасности высвобождения во имя анализа грязного потока оккультизма. Ведь именно к этому и сводится терапия Дочери Луны – к приливу успокоительных и утешительных для Прекрасной Души иллюзий, которая противится сизигии с Анимусом. Юнг этот момент тоже не понял и заклеймил как бездушный рационализм современного критического разума и современного мира.
Но главное, на что я хочу обратить внимание, – это пагубное влияние, которое это потворство эго и очернение критического разума оказало на принципы интерпретации Юнга даже в период его кропотливых библейских штудий. В своем предисловии к «Ответу Иову» Юнг подчеркивает тот факт, что он не смог написать книгу «c холодной объективностью», предоставив слово своей «эмоциональной субъективности»[71]. Подчеркивая это, он признается, что писал книгу в качестве ответа на провокацию. Возмущенный безнравственным отношением Яхве к Иову, он опирался на свой «нерефлектированный и притом устойчивый аффект, подобный долго не заживающей ране»[72]. И совершенно справедливо Гигерих спрашивает: «Почему он пишет книгу, если тема ее продолжает захватывать его своей “нуминозностью”? Почему он не считает своим долгом как психолог проработать этот “нуминозный” аффект и преодолеть свое чувство уязвленности им? Почему шрама давно нет, а рана осталась?»[73]
Далее в «Ответе Иову» Юнг снова судит и переписывает библейский текст в категориях аффектов, желаний и субъективных реакций, как, например, когда пишет, что «в массах бродит сильное желание, чтобы Заступница и Посредница заняла, наконец, свое место при Святой Троице и была принята “при небесном дворе” в качестве “Царицы небесной и Невесты”»[74], и считает это подлинным ориентиром для своего ревизионистского прочтения христианства. Подобно женщине, которую он встретил в своих путешествиях и чья жизнь, предположительно, имела бы смысл, если бы она могла сказать «Я – дочь Луны», так и в силу провозглашенного папой догмата 1950 года католики могут найти смысл в Вознесении Богородицы, а юнгианцы-верхогляды – в Софии, которую Юнг переносит из Притч и текстов Екклесиаста в свое изложение истории Иова[75].
И опять же из этого видно, что терапевт в Юнге взял верх над глубинным психологом. Не желая полностью отдавать свое сердце и разум задаче беспристрастного постижения того, что текст как он есть говорит о душе, он предлагает субъективно обусловленную политкорректную версию, призванную удовлетворить потребности людей, например, в добром Боге, метафизическом представлении женского начала, ресакрализации светского и т. п. Это полная противоположность настойчивой максиме Гигериха в духе алхимиков: «Наше христианство – это не народное (вульгарное) христианство». Напротив, Юнг стремился создать психологию для народа. Хотя он «четко различал» «психологию религиозного человека» и «психологию религии, то есть религиозных содержаний» и утверждал, что «познания в области религиозных содержаний» и дали ему «смелось вступить в дискуссию по религиозным вопросам»[76], он все же перепутал провода, и его психология души оказалась более персоналистической, чем он задумывал. Ибо, действительно, согласно его анализу, религия относится не к умопостигаемой душе как некоему способу (уже устаревшему) говорить о себе, а к людям, к непосредственно ощущаемым ими, значимым, самоценным переживаниям.
Прекрасная Душа и ее немыслимо ужасный Другой
Выше мы ввели рабочее понятие «Прекрасная Душа». Отчасти мы берем его у Гегеля, который использовал его для описания типичной для романтиков, но отнюдь не исключительной для них, детерминации сознания, при которой субъект цепляется за невинность и чистоту, пытаясь отгородиться от мира или чего-то плохого в нем, что было конституировано как таковое из всего, что оскорбляет его чувство души. Уже в наше время, с конкретной ссылкой на Юнга, эта же проблема была переформулирована Филипом Риффом, который ввел понятие «триумф терапевтического»[77]. «В отличие от Фрейда, который ставил акцент на избавлении от невроза с помощью аналитической установки, Юнг, – пишет Рифф, – стремился вылечить своих пациентов с помощью метарелигии, нацеленной на нечто, выходящее за рамки критериев истинного и ложного, или даже добра и зла…»; при этом его «…идеальный тип характера… это не мистик и не аскет, а терапевт – человек, оценивающий даже свой собственный миф с точки зрения того, насколько он способствует его чувству личного душевного комфорта»[78].
В поддержку утверждения Риффа можно привести сколько угодно цитат. Но на ум (наряду с материалом о жизни после смерти и дочери Луны, рассмотренным выше) в первую очередь приходит отрывок из работы Юнга «Психология и религия»:
Религиозный опыт абсолютен. Он несомненен. Вы можете сказать, что у вас его никогда не было, но ваш оппонент скажет: «Извините, но у меня он был». И вся ваша дискуссия тем и закончится. Неважно, что мир думает о религиозном опыте; для того, кто им владеет, – это великое сокровище, источник жизни, смысла и красоты, придающий новый блеск миру и человечеству. У него есть вера и мир. Где тот критерий, по которому вы можете решить, что эта жизнь вне закона, что этот опыт не значим, а