Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

Никто не невиновен, пока это не доказано.

Если настоящее испытание и существовало, то оно только начиналось.

В блоке смертников содержалось двадцать семь человек. Самому старшему было шестьдесят два года, младший был совсем мальчишкой. Десять чернокожих, пара латиноамериканцев, остальные — белые. Всем им предстояло умереть, и почти каждый вёл отчаянную борьбу с властями и адвокатами, пытаясь выгадать хоть немного времени.

Говорили руки этих людей. Именно руки отражали их отчаяние и апатию, ведь руки — это всё, что можно было разглядеть у товарищей по несчастью. Руки заменяли заключённым лица. Целыми днями они безвольно лежали на решётках, и с помощью маленького карманного зеркальца их можно было рассмотреть. Эти поникшие, оцепенелые руки.

Соседи Бада по обе стороны — оба темнокожие — были круглыми безумцами, на что всем надзирателям, кроме недавно нанятого парня по имени Пит, казалось, было глубоко плевать.

Охранники оставались холодными как лёд. Они выполняли свою работу, заковывая арестантов и выводя их на часовую прогулку во внутренний дворик так, словно выгуливали чужую собаку. Перед ними приходилось вилять хвостом — особенно перед здоровенным рыжим надзирателем по кличке Лэсси, иначе урежут паёк, как предупреждал сосед по камере.

— Эй, Кёртис, ты слышишь? — сосед, Дэрил Рид, снова забарабанил по решётке. Он совершил два убийства с разницей в несколько дней, и ему было абсолютно плевать. Он был виновен и никогда этого не отрицал. Единственное, что его заботило, — поскорее со всем покончить. Дэрил просидел в камере уже десять лет, и, если не считать второго соседа Бада, Римура Дьюка, никто из нынешних обитателей блока смертников не протянул здесь так долго. Все возможности для апелляции в его ситуации были практически исчерпаны, и теперь оставалось лишь вопросом времени, когда Дэрил получит свой роскошный последний обед.

— Ты слушаешь меня, мужик? — он снова ударил по решётке.

— Ну что ещё, Дэрил?

— Ты ведь богач, верно, мужик?

— Заткнись, Дэрил! Сколько раз тебе повторять?

— Тогда раздобудь сигарет для Римура Дьюка. Купи ему курева, да и мне подгони, ладно?

— А не прикупить ли тебе травки на всех, Бадди? Столько, чтобы выжечь нам мозги к чертям и забыть об этом паршивом месте! — крикнул кто-то со стороны выхода.

Сразу несколько человек затрясли решётки.

— Только не Роберту, этому грёбаному детоубийце. Ему бы чистый героин прямо в сонную артерию вколоть! — отозвался грубый голос. Бад определил, что говоривший сидит в седьмой или шестой камере.

— Да пошли вы со своим трёпом, Клайв, и ты тоже, Дэйв! Если Бад и должен что-то сделать, так это потратить часть своих миллионов на нормальных адвокатов для нас. Правда ведь, Бад, дружище? Что скажешь? У половины из нас здесь были никчёмные защитники, которые даже шнурки себе завязать не умеют! Что скажешь, Бад, дружище? — Через две камеры от него замахали руки говорившего. Крупные белые кисти, принадлежавшие очередному мерзавцу.

Бад промолчал. Какое-то мгновение все колотили по решёткам как умалишённые, а затем в один миг воцарилась тишина.

В конце концов, они все просто действовали друг другу на нервы.

— Эй, мужик? Плюнь на них, — прошептал Дэрил. — Ты только прикупи сигарет мне и Римуру, договорились?

Этот разговор повторялся как минимум в пятый раз, а ведь не было ещё и десяти утра. Накануне они препирались раз в пять чаще, да и за день до этого было то же самое. Завтра всё повторится, как и послезавтра.

Тонкие стальные перегородки в блоке смертников не спасали от шума. Об этом оставалось только мечтать.

По ночам Римур Дьюк плакал. Он плакал тихо и никогда не объяснял причин. А затем раз за разом бормотал одну и ту же абракадабру: мешанину из слов и цифр. «Достаньте распечатки восемь запятая шесть и один, два, три, четыре». Какое-то время он бредил сигаретами, а после вновь возвращался к бесконечным числовым комбинациям, туманившим его рассудок. Он явно был ещё безумнее Дэрила, но, по всей видимости, недостаточно безумен для того, чтобы избежать кушетки и смертоносной иглы в вене.

Бад ненавидел эти мысли, но понимал: сойти с ума здесь — лишь вопрос времени для каждого. Дэрил Рид знал уйму историй о том, как люди теряли рассудок в камерах смертников по всей стране, и редко когда он хохотал так заливисто, как при рассказе об одном бедолаге, который перед казнью попросил лишь стакан воды, решив оставить мороженое на потом.

Бад никогда не смеялся. Он пробыл в блоке смертников всего шесть дней, но уже буквально трещал по швам. Нужно было что-то делать.

Пит Буковски был самым молодым надзирателем и единственным, в ком угадывалось хоть что-то человеческое. У него был добрый взгляд; он мог кивнуть им, а иногда и грустно улыбнуться, словно умел сопереживать их горькой доле.

Для Бада этот молодой парень стал единственной ниточкой, связывавшей его с внешним миром. Бад пытался завязать с ним разговор, хотя Пит дежурил в их блоке далеко не каждый день. Через неделю безуспешных попыток Баду наконец удалось выведать, что надзирателю двадцать семь лет, он баптист и женат. Скоро он должен был стать отцом и, судя по всему, желал лучшей доли как для себя, так и для своих будущих детей.

На десятый день, когда Пит сопровождал Бада с прогулки назад в камеру, Бад тихо сказал ему, что ему нужен мобильный телефон, и если Пит его достанет, он без малейшего труда переведёт крупную сумму денег на его счёт.

Пит промолчал, лишь кивнул и ушёл.

После этого ничего не происходило. По крайней мере, парень держал язык за зубами, что само по себе было хорошим знаком.

В последующие дни Баду не доводилось близко общаться с Питом. Возможно, молодой надзиратель намеренно держался в стороне, а возможно, ему просто требовалось время, чтобы всё хорошенько обдумать. Кому-то ведь надо было думать.

Время приближалось к десяти вечера, и небо над Западным крылом было черным как смоль. С начала встречи вице-президента с президентом прошло несколько часов, и у Уэсли было достаточно времени на размышления.

Каких только усилий он не приложил, чтобы забраться так высоко, и какие чудесные дни теперь остались в прошлом!

Шло шестое марта. Еще