Философия как высшее удовольствие - Платон

ее природа. Понятие Платоновой материи тонко анализирует Апулей (De habit. doctr. Plat. p. 3): Materiam vero inprocreabilem incorruptamque commemorat, non ignem, neque aquam, nec aliud de principiis et absolutis elementis esse, sed ex omnibus primam et figurarum capacem factioniqne subjectam, adhuc rudem et figurationis qualitate viduatam. – Sed neque corpoream neque sane incorpoream esse concedit. Ideo autem non putat corpus, quod omne corpus specie qualicunque non careat. Sine corpore vero esse non potest dicere, quia nihil incorporale corpus exhibeat: sed vi et ratione sibi non videri corpoream. – Sed quae substantiam non habent corpoream, cogitationibus ea videri: unde adulterata opinione ambiguam materiae hujus intelligi qualitatem (Chalcid. in Tim. p. 461).

⁶⁵ Так как τὸ ἓν рассматривается здесь в значении τοῦ ὄντος, то необходимо, чтобы τὸ ὅλον αὐτοῦ находилось в каком-нибудь внешнем состоянии и условии; потому что самое это быть, по мнению философа, есть не иное что, как находиться в формальных и условных отношениях. А отсюда ясно, почему Парменид говорит, что если бы одно не было нигде, если бы, то есть, не находилось оно ни в каком состоянии, ни в каких условиях, то его и не было бы. Потому-то он заключает, что одно, как некоторое целое, ἐν ἄλλῳ εἶναι.

⁶⁶ Здесь единству приписывается способность двигаться и стоять. Его стояние ясно выводится из предыдущих его отношений к себе и к иному: ибо существо конечное, или идея, – общее ли оно, или частное, – будучи рассматриваемо само в себе, как природа абсолютная, постоянная и неизменяемая, всегда самодовольно и не стремится ни к чему; а поколику вступает в условия и относится к тому, что́ вне его, – идея ли это, или материя тел, – оно представляется уже в движении, и это движение, по различному сродству его с внешним, необходимо должно быть различно и многообразно. Такому объяснению служит подтверждением одно место в «Софисте» (p. 246 A sqq.), где также каждой идее приписывается покой и движение, потому что она имеет природу и простую, вечную, по которой, кажется, не подлежит никаким переменам, и вместе, ради своих отношений, принимает различные формы, следовательно, некоторым образом вступает в движение. Платон полагал, что идеи, абсолютные и постоянные сами по себе, в отношении к материи следует представлять изменяемыми, живыми, общительными и действенными. Он идет прямо наперерез мнениям тех, которые хотя и не отвергали, что Парменидова сущность разделена на бесчисленное множество частей, однако ж эти формы почитали вечными и как бы косными, недвижимыми и не имеющими никакого общения. Так думали философы мегарские, сколько видно это из указанного выше места в «Софисте» (p. 246 A sqq.).

⁶⁷ Парменид учит, что одно и тожественно, как с самим собою, так и с иным, и отлично, как от себя, так и от иного. Здесь надобно заметить, что Платон свое ταὐτόν резко отличает от самого единства и настолько приписывает его вещам или идеям, насколько они усматриваются под теми же признаками и получают то же свойство и природу. Посему тожественное он правильно противополагает иному, то есть отличному, усматриваемому как бы в каком-то несогласии природы. Здесь, во‑первых, показывается, что одно, не могущее ни отличаться от самого себя, ни составлять часть или целое самого себя, совершенно соответствует самому себе и есть вполне ταὐτόν. Этим означается абсолютное тожество его природы, которое необходимо приписать ему, поколику оно рассматривается само, в себе; ибо идея сама по себе единична и проста и не содержит ничего, что возмущало бы ее равенство и постоянство. Но, с другой стороны, одно находится в отношении, и чрез то является отличным от себя, так как при этом иным представляется внутреннее его отношение, которым условливается общность его частей и форм, и иным опять – отношение внешнее, состоящее в том, что идеи относятся или одна к другой, или к иным вещам, и становятся как бы во внешние условия.

⁶⁸ Равно как и к другим (вещам), по-гречески – καὶ τοῖς ἄλλοις ὡσαύτως. Доселе ἕτερον или ἄλλο употреблялись без члена; а теперь вдруг вносится τοῖς ἄλλοις. Такое выражение возбуждает мысль к представлению предмета определенного. Но τὰ ἄλλα здесь не идеи, отличные от других идей, а скорее познаваемые чувством вещи, которые, в сопоставлении с идеями, весьма прилично означаются именем τῶν ἄλλων или τῶν ἑτέρων. И так как всем идеям свойственно единство, то в самом деле ничего не остается более, как со словом τἆλλα соединить значение чувствопостигаемой материи тел; ибо ей свойственно быть природою грубою и бесформенною, чуждою единства.

⁶⁹ Здесь, очевидно, вводится третье, нечто среднее между ταὐτὸν и τὸ ἓτερον; ибо что составляет часть или целое какой-нибудь вещи, то не есть ни ταὐτόν, ни ἓτερον.

⁷⁰ В подлиннике: ἓτερον ἄρα, ὡς ἕοικεν, εἴη ταύτῃ ἄν ἑαυτοῦ τὸ ἓν. Не без причины говорится ταύτῃ: этим выражается, что только таким способом одно отлично от самого себя.

⁷¹ То есть все, что обнимает в себе одно не в силу своей природы; а под этим разумеются вещи чувствопостигаемые, которые получили сущность уже от идей.

⁷² Это положение Парменида может показаться странным, но τὰ ὄντα здесь суть предметы, взятые в значении предметов абсолютных, какова, например, справедливость, не знающая ничего себе противного. Поэтому и τὸ ἕν, или τὸ μὴ ἓν, рассматриваемое само по себе, не принимает в себя отличного.

⁷³ Парменид сказал это на том основании, что число есть знак природы определенной. Посему то́, что́ не есть одно, будучи рассматриваемо само по себе, не должно даже казаться и конечным; имея же число, оно не было бы отлично от одного. (В тексте нет указания на сноску. Ред. электронного издания.)

⁷⁴ Здесь Парменид учит, что одно не только не разноречит с иным, но и совершенно согласно с ним. Доказательство этого положения начинается с того, что τὸ ἓν не отлично, говорит Парменид, от τοῖς ἄλλοις. Он представляет виды абсолютной разницы и абсолютного тожества, или αὐτὸ τὸ ταὐτόν и αὐτὸ τὸ ἕτερον, и полагает, что последнее противоположно первой, ибо понятие соответственности, рассматриваемой по себе, никак не может быть соглашено с понятием абсолютной разницы. Ход Парменидова доказательства таков: так как τὸ αὐτὸ и τὸ ἕτερον противоречат одно другому, то быть не может, чтобы в какой-нибудь вещи усматривалась разница; потому что иначе она находилась бы и в ταὐτῷ, или в том, что совершенно равно самому себе. В этом месте τὰ ὄντα у Парменида, очевидно, есть то, что