Философия как высшее удовольствие - Платон
Сокр. То, что я говорю, Протарх, в буквах однако ж ясно: возьми это в том, чему ты учился[24].
Прот. Каким образом?
Сокр. Голос, выходящий чрез уста, конечно, один, но по множеству, у всех и у каждого, он вместе и беспределен.
Прот. Как же.
Сокр. И ни почему из этого-то мы не бываем мудрыми: ни потому, что знаем беспредельность его, ни потому, что – единство. А вот знание количества и качеств голоса действительно делает каждого из нас грамматиком.
Прот. Весьма справедливо.
Сокр. Да ведь то же самое делает и музыкантом.
Прот. Как?
Сокр. Голос и в этом искусстве, конечно, один.
Прот. Как не один?
Сокр. А вот мы полагаем два – тяжелый и острый, да еще третий – равнозвучный. Или как?
Прот. Так.
Сокр. Но, узнав это одно, ты не сделался бы еще в музыке мудрецом, хотя и без этого знания, как музыкант, просто сказать, ничего не будешь стоить.
Прот. Конечно, ничего.
Сокр. Но если, друг мой, возьмешь ты численно количественные и качественные расстояния в голосе остром и тяжелом, и пределы этих расстояний, и все происходящие из них соединения, какие замечены и нам, последующим, переданы предшественниками, и назовешь это гармонией[25]; да возьмешь и другие такие же свойства, бывающие в движениях тела, которые, как измеряемые также числами, надобно называть ритмом и тактом[26], и вместе подумаешь, что так и во всем нужно рассматривать одно и многое: то, взяв это таким образом[27], сделаешься мудрым и, рассматривая иное подобное тем же способом, окажешься в этом отношении знающим. Напротив, беспредельное множество всего и во всем каждый раз делает тебя в разумении неопределенным, неразмеренным, нерассчитанным, так как ты ни в чем не выражаешь какого-нибудь числа.
Прот. Мне кажется, Филеб, что Сократ говорит это прекрасно.
Фил. И мне тоже кажется. Но к чему же теперь высказана нам эта мысль? с каким намерением?
Сокр. А ведь Филеб правильно спросил нас об этом, Протарх.
Прот. Конечно; и отвечай-таки ему.
Сокр. Сделаю, если еще немного разберу то же самое. Ведь как взявший что-нибудь одно, сказали мы, должен тотчас смотреть не на природу беспредельного, а на число, так и напротив: кто принужден сперва взять беспредельное, тот должен тотчас обратить внимание не на одно, а опять на число, в котором содержится какое-нибудь множество, и потом уже, за всем этим, – на одно. Сказанное теперь возьмем опять в буквах.
Прот. Каким образом?
Сокр. На беспредельность голоса обратил внимание или бог какой-нибудь, или божественный человек, каким в Египте, рассказывают, был некто Теут[28], который первый стал мыслить в беспредельном гласные, не как одно, а как многое; потом опять заметил и другие, хотя безгласные, однако ж производившие какой-то звук, и открыл в них также некоторое число; третьего же рода буквы различил те, которые теперь у нас называются безгласными. Различая после сего беззвучные (безгласные) и безгласные (согласные) все до одной, и отделяя таким же образом гласные и средние, пока не обнял всего числа их, он каждой порознь и всем вместе дал имя стихий. Потом увидел он, что никто из нас не может уразуметь ни одной из букв самой по себе, без всех их, и, размыслив, что этот союз единичен и что все буквы приводятся как бы к одному, он учение о них нарек грамматикою и наименовал ее одним искусством.
Фил. Это, взятое само по себе, Протарх, я понял еще яснее, чем то; но и в настоящей речи, как в сказанной немного прежде, мне недостает того же.
Сокр. К чему, то есть, опять говорится это, Филеб?
Фил. Да, об этом давно уже спрашиваем мы – я и Протарх.
Сокр. Но вы, как говоришь, давно уже спрашиваете о том самом, к чему уже пришли.
Фил. Как?
Сокр. Не о разумности ли и удовольствии была у нас сначала речь, – что́ из этого следует предпочесть?
Фил. Как не об этом?
Сокр. Но то и другое, говорим, по себе ведь одно.
Фил. Конечно.
Сокр. Так прежнее рассуждение требует от нас того самого, каким образом каждый из этих предметов есть одно и многое, и как в том и другом из них получается тотчас не беспредельное, а некоторое число, прежде чем каждый стал беспредельным?[29]
Прот. На трудную же задачу навел нас Сократ, обогнувши с нами, Филеб, не знаю каким-то образом, как бы круг. И смотри-ка, кто из нас возьмется теперь отвечать на его вопрос? Ведь, может быть, смешно будет, если я, преемник беседы, оказавшись несостоятельным, от невозможности найти ответ на то, о чем теперь спрашивается, передам это дело опять тебе; а и того гораздо смешнее, думаю, когда никоторый из нас не будет к тому способен. Смотри же, что́ следует делать. Сократ, кажется, спрашивает нас теперь о родах удовольствия, есть ли они или нет, сколько их и какие; да о том же самом опять и в рассуждении разумности.
Сокр. Весьма справедливо говоришь, сын Каллиаса. Ведь если мы не будем в состоянии сделать это со всяким единым, подобным себе и тожественным, равно и с противным тому, – что́ показало нам прошедшее рассуждение, – то никто из нас никогда, ни в каком отношении и ничего не стоит.
Прот. Почти походит на то, Сократ. Но для человека рассудительного прекрасное дело – знать все вместе[30]; вторая же попытка его[31], кажется, – не оставаться в неведении о себе самом. А к чему клонится настоящее мое слово, скажу. Ты, Сократ, предложил теперь всем нам на рассуждение и сам исследываешь, что́ в человеческих приобретениях превосходнейшее. И вот, когда Филеб указал на удовольствие, на наслаждение, на разгул и на все подобное, ты стал противоречить и выставлять не это, а то, о чем мы сами нередко с охотой упоминаем, – и делаем правильно, – чтобы находящееся в памяти соприкосновенно испытано было порознь: ты говоришь, как видно, что, в сравнении с удовольствием, по правде, лучшими благами будут ум, знание, разумение, искусство и все сродное с этим, и что это надобно приобретать, а не то. Но как оба эти рода благ, при высказывании их, встречены сомнением, то мы в шутку грозили тебе[32], что не отпустим тебя домой, пока определение этих положений не доведено будет до надлежащего конца. Ты согласился и дал нам себя для этой цели. Так вот мы и говорим, как дети, что правильно данного отнимать нельзя. Оставь