Философия как высшее удовольствие - Платон
Прот. Прекрасно сказал ты.
Сокр. Поэтому я постараюсь обозначить их тебе с другой стороны[128]. Тем ведь, которые утверждают, что все удовольствия суть ослаба скорбей, я не очень верю, но, как говорил, сошлюсь на волхвов, что некоторые удовольствия – только мнимые, а существенно – отнюдь не удовольствия; что иные между ними велики, и много также мечтательных, но они смешаны со скорбями и ослабами величайших горестей при затруднениях тела и души.
Прот. А если бы кто предположил некоторые истинные[129], Сократ, правильно ли бы мыслил он?
Сокр. Такими представляют удовольствия, возбуждаемые прекрасными цветами, формами, весьма многими запахами, звуками и всем, в чем лишение и не ощутимо, и не скорбно, а восполнение и чувствуется, и бывает приятно.
Прот. Как это так мы опять говорим, Сократ?
Сокр. Да, конечно, не вдруг ясным представится то, что́ я говорю; надобно постараться объяснить. Под красотою форм я пытаюсь теперь понимать не то, что́ хотят понимать многие, например красоту животных или какой-нибудь живописи. Моя речь – о чем-нибудь прямом и круглом, и в числе подобных предметов – о тех, которые делаются при помощи циркулей: о плоскостях и твердых телах, построяемых по правилам и наугольникам, если ты понимаешь меня[130]. Это прекрасно, говорю, не относительно к чему-нибудь, как что́ другое[131], но прекрасно всегда, по самой природе, и возбуждает некоторые особенные удовольствия, нисколько не сходные с чесанием. Есть и цвета́, имеющие такой же характер[132]. Понимаем ли теперь, или как?
Прот. Я стараюсь, Сократ; но постарайся и ты говорить еще яснее.
Сокр. Я говорю, то есть, о мягких и выразительных звуках, которые издают какую-нибудь одну чистую мелодию и прекрасны не в отношении к другому, а сами по себе, и за которыми следуют сродные им удовольствия[133].
Прот. Да, и это бывает.
Сокр. Но относительно к запахам род удовольствий менее божествен[134], чем эти. За соответственное в них с прежними я принимаю то, что к ним не необходимо примешиваются скорби, в каком роде вещей и как это ни ощущалось бы. Так вот, если понимаешь, два вида взятых нами к рассмотрению удовольствий.
Прот. Понимаю.
Сокр. К этим присоединим еще и удовольствия, происходящие от наук, если только науки не сопровождаются алканием науки, и если алкание[135] учиться не соединяется сперва с неприятностями.
Прот. И мне то же кажется.
Сокр. Но что́, если иные, обогащенные науками, впоследствии понесли утрату чрез забвение? Усматриваешь ли ты в этих науках что-нибудь неприятное?
Прот. Это «что-то» не в природе наук, а в помыслах о потере их, когда кто, лишившись познаний и чувствуя в них потребность, скорбит.
Сокр. А теперь-то, почтеннейший, мы ограничиваемся ведь только ощущениями природы, независимо от помыслов.
Прот. Стало быть, ты справедливо говоришь, что в науках забвение всегда бывает без скорбей.
Сокр. Так вот и надобно сказать, что к удовольствиям от наук скорби не примешиваются и что эти удовольствия суть достояние никак не многих людей, а весьма небольшого числа их.
Прот. Как не сказать?
Сокр. Итак, достаточно уже различив удовольствия чистые и другие, правильно называемые не чистыми, приложим в своем слове к удовольствиям сильным неизмеряемость, а к не сильным – противное: измеряемость. Да и те опять, которые воспринимают в себя великость и сильность, и бывают такими часто и редко, положим, относятся к тому беспредельному, проносящемуся чрез тело и душу менее и более; другие же, не такие, отнесем к измеряемым[136].
Прот. Ты весьма правильно говоришь, Сократ.
Сокр. Но кроме сего, надобно еще, после этого, рассмотреть вот что.
Прот. Что такое?
Сокр. Что́ должно отнесть к истине, это ли: чисто и цельно, или то: сильно, много, величественно, достаточно?
Прот. Какая цель твоего вопроса, Сократ?
Сокр. Та, Протарх, чтобы в испытании удовольствия и знания не пропустить ничего, что́ в том и другом есть чистого и не чистого. Тогда чистое в том и другом, став предметом суждения и для меня и для тебя и для всех присутствующих, будет легче обсуждено.
Прот. Весьма правильно.
Сокр. Хорошо; обо всем, что называется у нас родами чистыми, мы будем рассуждать так: выберем из них сперва который-нибудь один и станем рассматривать его.
Прот. Что же выберем мы?
Сокр. Сначала посмотрим, если хочешь, на род белизны.
Прот. Пожалуй.
Сокр. Итак, каким образом и в чем может состоять у нас чистота белизны? Не в том ли, что она самая большая и что ее очень много, или в том, что она вовсе беспримесна, – что в ней нет никакой иной частицы которого-нибудь цвета?
Прот. Явно – в том, что она по преимуществу цельная.
Сокр. Правильно. Так не эту ли положим мы, Протарх, как самую истинную, и вместе между всеми белизнами самую прекрасную, а не ту, которой весьма много, или которая очень велика?
Прот. Да и всего правильнее.
Сокр. Стало быть, если скажем, что малая, но чистая белизна бывает белее, а вместе с тем прекраснее и истиннее, чем большая, но смешанная, то скажем совершенно правильно?
Прот. Конечно, правильно.
Сокр. Что же? Может быть, нам и нет надобности в большем числе таких примеров при рассуждении об удовольствии: может быть, довольно и этого, чтобы понять, что всякое малое и немногосложное удовольствие, если оно чисто от скорби, бывает приятнее, истиннее и прекраснее, чем великое и многосложное.
Прот. Без сомнения; и этого-то примера достаточно.
Сокр. В чем же состоит оно? – Не слыхивали ли мы об удовольствии, что оно всегда есть бытное, а сущности удовольствия нет никакой?[137] Умны ведь, право, некоторые, решающиеся доказывать нам такое положение; мы благодарны им.
Прот. Что же?
Сокр. Я прослежу это самое, любезный Протарх, посредством вопросов.
Прот. Говори и спрашивай.
Сокр. Пусть будут два предмета[138]: один – сам по себе, а другой всегда желает иного.
Прот. Какие это два, и которые разумеешь ты?
Сокр. Один – самый достоуважаемый по природе, а другой уступает ему.
Прот. Говори еще яснее.
Сокр. Мальчиков мы обыкновенно представляем прекрасными и добрыми, а любителей их вместе с тем мужественными.
Прот. И очень.
Сокр. Так к этим двум ищи иных двух, во всем подобных, – ищи того, что́ мы называем третьим для другого[139].
Прот. Говори яснее, Сократ, что́ говоришь.
Сокр. Тут нет ничего хитрого, Протарх; слово дразнит нас, а говорит между тем, что одно всегда бывает для чего-нибудь существующего, другое же – всегда то, ради чего всякий